ПОНЯТИЕ КОНСЕРВАТИЗМА, ТРАДИЦИОНАЛИЗМА И РЕАКЦИИ

<

120214 2003 1 ПОНЯТИЕ КОНСЕРВАТИЗМА, ТРАДИЦИОНАЛИЗМА И РЕАКЦИИ Актуальность темы исследования. Консервативная традиция в трактовке политико-правовой проблематики возникает в середине XVIII в. и представлена Д. Юмом, просвещенным оппонентом английских, французских и других европейских просветителей. Особенно отчетливо она проявила себя в послереволюционной Франции и прочно ассоциировалась с именами Ж. М. де Местра и Л. де Бональда.

В Англии критика революции и сочувствующих ей представлена Э. Бёрком, в Германии — Л. фон Галлером, исторической школой права (Гуго, Пухта), а также представителями романтической политической школы (Новалис, Шлегель), в России — ранними славянофилами и последователями исторической школы права на русской почве (Победоносцев и др.).

Наиболее характерными и общими чертами послереволюционного европейского консерватизма следует считать моральную критику идей индивидуалистического либерализма и конституционного республиканизма с позиций религиозного провиденциального доктринерства и монархизма, а также критическое восприятие основных политических выводов просветительского рационализма. Сюда же следует отнести и всевозможные сомнения в полезности радикальных социальных политических перемен в их сопоставлении с достоинствами и выгодами многовекового обычая, ценностей эволюционизма, порядка и морали. В процессе такой критики фундаментальные понятия философии либерализма ставились под сомнение противоположными и соперничающими с ними по смыслу и значимости понятиями и терминами традиционализма. Так, термин «земля» подставлялся на место термина «среда», вместо термина «преемственность» выдвигался на первый план термин «наследие», а термин «природа» тесно связывался с опытом и историей и отнюдь не «естественным порядком», как у либералов.

Европейский консерватизм конца XVIII — начала XIX в. является своеобразным соединительным звеном между античным и средневековым консерватизмом и консерватизмом XX столетия. Античный консерватизм характерен своим почитанием золотого века и законодательных установлений великих реформаторов (Ликурга, Солона), а также неустанной заботой о прочности законов города-государства (в одном из таких городов всякий, стремящийся уничтожить какой-нибудь старый закон и ввести новый, выходил перед народом с веревкой на шее с тем, чтобы в случае, если предлагаемое им новшество не найдет единогласного одобрения, быть удавленным тут же на месте).

Последующий консерватизм связан с появлением новых политических участников в делах общеустроительных и законодательных — крупных корпораций и массовых партийных и общественных организаций, которые задают тон не только в области политических новаций, но и в способах защиты статус-кво. Они апеллируют к таким ценностям, как национально-культурные или семейные обычаи и традиции, не говоря уже о религиозных традициях.

Задачи исследования:

– раскрыть понятие консерватизма, традиционализма и реакции;

– проанализировать основные идейные истоки консерватизма;

– дать общую характеристику реакционным и консервативным политико-правовым учения западной Европы первой половины XIX века;

– рассмотреть и исследовать критические воззрения К. Шмита, охарактеризовать слабости и противоречия либеральной политической теории и практики.

В качестве теоретической основы работы использованы работы таких авторов как Ачкасов В.А., Берк Э., Вязовик Т.П., Гаджиев К.С., Галкин А.А., Григорьян Б.Т., Мартышин О.В., Нерсесянц В.С., Мангейм К., Ж. де. Местр, Решетников В.С., Федорова М.Мю, Шмит К. и др.

Идеологическое пространства всегда плюралистично. В обществе одновременно существуют разнообразные идеологические теории. Функционируя, они взаимодополняют друг друга, создавая единую идеологическую систему Даже в тоталитарных режимах, где существует государственная идеология, которая поглощает почти полностью духовную жизнь общества, функционируют контридеологии. Запрещенные, гонимые контридеологии все-таки бросают вызов данному состоянию. Основные современные идеологии – либерализм, консерватизм, традиционализм, социализм, национализм – возникли в условиях становления и развития западноевропейской цивилизации. В них в максимальной степени нашло выражение понимание проблем современного общества основными социальными слоями и классами, и именно в этих идеологиях социальные группы обрели ясное самосознание1.

Консерватизм — одно из тех явлений общественно-политической жизни, которое с большим трудом поддается не только типологии, но и идентификации. Как справедливо отмечают некоторые исследователи, чем разнообразнее проявления консерватизма, тем более очевидной становится его слабая изученность2. Дискуссии, развернувшиеся на страницах журналов «Полис», «Социологические исследования», «Отечественная история»3, подтвердили это мнение, предложив как различные трактовки консерватизма, так и разные подходы к освещению его проблематики.

Впервые разграничивать консерватизм и традиционализм предложил К. Манхейм, который рассматривал традиционализм как вневременную психологическую черту, свойственную индивидам и заключающуюся в «тенденции к сохранению старых образцов, вегетативных способов жизни, признаваемых всеобщими и универсальными»1. Традиционализм в этом значении «имеет чисто формальную полуреактивную природу, у него практически нет истории, которую можно было бы проследить», в то время как консерватизм, напротив, представляет собой качество с явно исторической и общественной длительностью, сформированное и развитое в особой исторической и социальной ситуации, как на то указывает лучший проводник по истории — язык (само определение «консерватизм» новое и относительно свежее)»2. Традиционализм является неотрефлектированной, предварительной формой исторического консерватизма, его «антропологически-структурный источником» 3 и проявляет специфически консервативные черты «только тогда, когда становится выражением определенного, цельно и последовательно реализованного способа жизни и мышления, формирующегося с самого начала в оппозиции к революционным позициям, и когда он функционирует как таковой, как относительно автономное движение в рамках общественного процесса»4.

Вместе с тем недостаточно четкое разграничение функционального и содержательного подходов по отношению к данным явлениям «затемняют» суть и традиционализма, и консерватизма. Так, традиционализм у Манхейма определяется как вневременная психологическая черта, «тенденция к сохранению старых образцов…, признаваемых всеобщими и универсальными»5. Однако это утверждение вступает в противоречие с опытом: индивид, побуждаемый своей психологией, склонен сохранять отнюдь не только то, что считает всеобщим и универсальным, но и все разнообразие социального и индивидуального опыта. Именно поэтому распространено мнение, что «для каждой социально-культурной и политико-экономической традиции объектом сохранения оказываются совершенно различные, а зачастую противоположные и враждующие комплексы идей, ценностей, идеалов»6. Акцент на функциональном подходе в оценке консерватизма неизбежно приводит к его отождествлению с традиционализмом. В частности, М.М. Федорова считает, что в основе концепта «консерватизм» лежит «традиция, понимаемая как сохранение и развитие всего ценного, что было накоплено тем или иным народом за всю его историю, и реконструкция политических институтов в соответствии с этими культурно-историческими ценностями, отличающими один народ от другого», а потому консерватизм в этом значении следовало бы называть традиционализмом1. Следствием абсолютизации функционализма является представление о консерватизме как о явлении, носящем сугубо ситуационный характер, который проявляется в приверженности ко всему существующему, устоявшемуся, независимо от того, что это «устоявшееся» обозначает в каждом конкретном случае2.

Действительно, традиция в качестве психологической черты не связана с каким-либо конкретным содержанием, но является функцией, методом, с помощью которого сохраняется любой опыт. Как пишет И.Б. Сокольская, не различающая традиционализм и консерватизм, «…консерватизм в первую очередь воплощает в себе функциональное и ролевое постоянство, а уже во вторую предлагает обществу свои способы решения различных проблем. Поэтому его социальная база… определяется внутренней предрасположенностью человека к консервативному образу мышления»3. Традиционализм в качестве психологической черты имманентен человеку, поскольку в его основе — представление о ценности жизни как таковой, согласно которому ни личное, ни общесоциальное прошлое не исчезает, а в «снятом» виде остается в настоящем. Именно об этом писал Е. Шацкий, с сочувствием цитируя Ярослава Ивашкевича: «Все фазы, которые мы пережили, все, через что проходили мы в удивительной нашей истории, — все это окончательно не усвоено и не отторжено. Все это живет в нас в формах более или менее рудиментарных. Иногда глубоко затаившись в подсознании народа с тем, чтобы временами неожиданно оживиться и провозгласить свое намерение властвовать над нами и нашей жизнью — всей или частью ее. Огромные круги истории, в которые всходим и мы, могли исчезнуть или перестать быть полезными, но след их тем не менее остался и проложил глубокие борозды в душах всех и каждого. Огромные пласты прошлого покоятся один в другом, порой они перемешиваются и из самых глубин всплывают проблемы, которые, казалось, были давно забыты»1.

В свете этого традицию можно рассматривать как те элементы прошлого, которые по тем или иным причинам актуализируются индивидом или обществом неосознанно (в виде обычаев, способов поведения, представлений) или осознанно (в виде идей). Традиционализм в этом контексте является универсальной функцией, способом актуализации любого опыта: как личного и социального, так и собственно традиционалистского и консервативного.

Совершенно очевидно, что традиционализм в качестве метода, обоснованного психологией индивида, отличен по своей сути от традиционализма как вполне определенного историко-социального явления, хотя и связан с ним. Традиционализм во втором значении есть способ познания и оценки действительности, характерный для аграрной цивилизации, воспроизводство которой ограничено рамками традиций. Такой нерефлектированный традиционализм, свойственный «примитивным», «традиционным» обществам, Е. Шацкий предлагал называть «утопическим»2. Подробный анализ этого явления представлен в монографии В.А. Ачкасова «Взрывающаяся архаичность»: традиционализм в политической жизни России»3.

Появление консерватизма как политического течения относится к вполне определенному времени — концу XVIII в., когда Французская революция ознаменовала переход к новой эпохе — эпохе модерна. А.А. Галкин и П.Ю. Рахшмир, обобщив взгляды друзей и врагов французской революции, пришли к выводу, что те, кто ее приветствовал, приветствовал именно в силу того, что «человек уже настолько зрел и умен, что может творить свою собственную социальную среду в соответствии с принципами разума», а те, кто негодовал, негодовал потому, что «человек посмел вступить в противоборство с «естественным ходом вещей», с Божественной волей»1.

Сам термин «консерватизм», произошедший от латинского «conservatio — «сохранение», «соnservare» — «сохранять», в русском языке содержит в себе «след» понятий «изменять», «исчезать», «утратить», «испортить», «забыть»2, которые актуализируются, когда о консерватизме говорят как о «реактивной» идеологии, возникшей при переходе от традиционной цивилизации к цивилизации модерна. Великая французская революция, подготовленная эпохой Просвещения, «во весь голос заявила о крушении старого мира и о торжестве мира модерна, а значит поставила ценности и сам образ жизни традиционного общества перед угрозой исчезновения»3.

В связи с этим появилась настоятельная потребность в сохранении накопленного тысячелетиями опыта путем его осмысления. Вызванный к жизни эпохой модерна, консерватизм явился плодом этой эпохи, и неизбежно несет на себе ее черты.

Появившись в качестве рефлексивной реакции на прогрессизм, консервативная мысль отражает не столько «чистый» иррациональный опыт традиционного общества, сколько рационализацию иррационального опыта, вызванную потребностью в его осознании в связи с социальными потрясениями. Чтобы иррациональный опыт стал доступен эпохе модерна, понятен ей, он обязательно должен быть облечен в рациональную оболочку 4. В силу этого мнение А.А. Галкина о том, что консерватизм как система ценностей «вполне укладывается в ту же систему координат, что и либерализм и социализм»5, теряет, по мнению Вязовик Т.П., свою дискуссионную заостренность6. Характерной чертой консервативной мысли является «использование вневременного, пространственно обусловленного материального индивидуума как основы истории», так как консервативная мысль «стремится проследить историю вспять до органических целостностей, прототипом которых является семья»1, а потому отстаиваемые консерваторами ценности отнюдь не ситуативны, а принадлежат традиционному обществу и претендуют на вневременность, хотя и были осознаны в ходе рефлексии лишь при переходе к новой эпохе, которая содержала в себе угрозу потери этих ценностей. Среди последних — религиозные и духовные цели деятельности, культ традиций, нравственности, авторитет церкви, школы, семьи, национальной культуры, патриотизм, стабильность, признание иерархичности государства.

В ходе рационализации под воздействием конкретных социальных обстоятельств традиционалистские по своему существу ценности получают способность к модификации. Так, если изначально консервативный концепт растворялся в религиозном представлении о зависимости всего сущего от Божественной воли, то позже, в ходе рационализации, функцию демиурга, детерминирующего развитие, могли выполнять, наряду с Богом, Абсолютная Идея, Природа, История, Материя с имманентными ей законами развития, Рынок с законом свободной конкуренции и т. д. Если первоначально нация не рассматривалась консерватизмом как основной фактор человеческой истории в силу христианского универсализма, то в ХIХ в. эта просвещенческая идея была успешно инкорпорирована консерватизмом и органически вписана в его систему ценностей2 . В традиционном мире сословная структура общества считалась отражением Божественного установления, оправдывалась этим установлением, однако позже, в ходе рационализации, иерархия как принцип общественной организации объяснялась, с одной стороны, природным неравенством людей, с другой — особенностями социальной структуры общества, в принципе не допускающей равенства. Идея монархии, в свою очередь, была трансформирована в идею аристократии (меридократии), которая возникла на базе контаминации природного неравенства и принципиальной иерархичности социальной структуры.

Подобным трансформациям в той или иной мере подверглись практически все исходные ценности консервативной мысли, включая семью, которая сегодня не только не существует в виде патриархальной семьи, но и не расценивается консерваторами как желательная форма организации социума.

Таким образом, консерватизм, с одной стороны, актуализирует представление о мироустройстве, в котором человек ограничен в своей свободе, а с другой — модифицирует, приспосабливает это представление к меняющимся условиям жизни, прибегая при этом к способам рационализации, характерным для Нового времени. В частности, уже у основателя консерватизма, де Местра, критика теории и практики народного представительства сопровождалась обоснованием принципа «народный суверенитет», которое носило спекулятивный характер1.

В то же время сами эти ценности не систематизированы в виде теории, подобно либерализму или социализму. Антидогматизм консерватизма, свойственное ему неприятие абстракций и метафизики, недоверие к человеческому разуму, что отмечали практически все, писавшие о консерватизме, ставит под сомнение существование консерватизма как развитой системы мышления со своим собственным набором идей. В частности, К. Манхейм, наиболее серьезно исследовавший консервативный тип мышления, отказываясь видеть в консерватизме законченную систему, писал: «…мы нигде не найдем консервативного мыслителя, который бы систематически атаковал естественно-правовую мысль как целое; каждый из них критикует лишь определенные ее аспекты. Невозможно, таким образом, сопоставить две статичные, вполне развитые системы мышления. Все, что можно сделать, — это показать два способа мышления, два подхода к проблемам»2  две тенденции — «прогрессистскую» и консервативную. Именно поэтому философ акцентирует внимание не столько на принципах, лежащих в основе консерватизма, сколько на свойствах самой консервативной мысли, обусловленной подходом к миру. Различные подходы к миру, по его мнению, отвечают за разные способы мышления, или «стили мышления» — рационалистический, связанный с прогрессизмом европейской цивилизации, и консервативный, отражающий иррационализм частного человека, и представлены в типичных для данного стиля документах и высказываниях1 .

Как считает Манхейм, эпоха модерна — это эпоха расцвета рационализма как стиля мышления, отличительной особенностью которого является «стремление добиться полной рационализации мира»2. Характерная черта этой концепции знания состоит в том, что она игнорирует все качественные и особенные аспекты предмета и все человеческие познавательные возможности, позволяющие индивиду интуитивно понимать мир, не давая ему одновременно возможности сообщить всем своего знания. Она исключает весь контекст конкретных отношений, в которые укоренен всякий фрагмент знания. «Теорию интересуют только общие аспекты объектов, в человеке же она признает лишь силы «обобщающие» (т. е. социализирующие) его, или Разум»3. Однако «эта абстрактная форма опыта и мышления совершенно не исчерпывает нашего знания об окружающей действительности. Целостная картина ситуации показала бы фальшивость одностороннего упора на рационализм, заставила бы нас признать, что интуитивные, качественные, конкретные формы мышления, отвергаемые рационализмом, вовсе не исчезли». Эти другие формы мышления «ушли в подполье», затаились. Они были развиты теми слоями, которые оказались за рамками капиталистической рационализации — в крестьянской среде, в среде небогатого мещанства, в аристократической традиции дворянства. Но и те, кто связан с развитием рационализационных процессов капитализма, не вполне утратили прежние способы жизни (переход в частную жизнь тех сфер, что считались общественными — религиозные чувства — М. Вебер), компенсирующие рационализацию общественной жизни1.

Консервативная мысль оказывается, с этой точки зрения, имманентной процессу «развертывания» жизни общества, его развитию, а потому образует вместе с либеральной мыслью единый поток цельного знания, реализуемого в самых разнообразных формах жизни эпохи модерна. Как заметил Манхейм, история «развивается через взаимодействие таких целостных тенденций и движений, из которых одни «прогрессивны» и форсируют общественные изменения, в то время как другие «реакционны» и сдерживают их»2. С помощью консервативной мысли старый, традиционалистский способ восприятия мира не умирает, поскольку элементы прошлого трансформируются и приспособляются к новой стадии общественного и интеллектуального развития и тем самым сохраняют ту «нить» общественного развития, которая в противном случае была бы оборвана3.

Таким образом, в символической сфере эпохи модерна на фоне прогрессистских идей, определяющих процесс непрестанных изменений, и наряду с ними присутствуют консервативные представления, утверждающие существование вневременных ценностей в условиях постоянно меняющегося мира; как бы мир ни изменился, каким бы трансформациям ни подвергся, он, тем не менее, представляет единое целое, в котором реализуется «контракт вечного общества» (Э. Берк), объединяющего умерших, живущих и еще не рожденных.

Вместе с тем наряду с консервативной мыслью, являющейся плодом рационализации традиционалистского опыта, существуют и собственно традиционалистские конструкции — в виде нерационализированных (или не поддающихся рационализации) представлений, обычаев, верований (вера в чудеса, потусторонние силы и т. п.), переместившихся в сферу частной жизни.

Классический традиционализм представлен в XIX веке фигурами Э. Берка, Ж. де Местра, Л. Бональда, Р. де Шатобриана, Ф. де Оливе, Д. Кортеса и рядом других. Эта генерация традиционалистов оказала огромное влияние на становление европейской культуры, имела и большое значение для русской мысли. Традиционализм XIX века, согласно замечанию современных исследователей, является не просто критикой либеральных принципов, но и самостоятельным идеологическим образованием, то есть имеет собственную концепцию общества и человека, концепцию государства, власти, правления, морали и религии1.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

2. ОСНОВНЫЕ ИДЕЙНЫЕ ИСТОКИ КОНСЕРВАТИЗМА. РЕАКЦИОННЫЕ И КОНСЕРВАТИВНЫЕ ПОЛИТИКО-ПРАВОВЫЕ УЧЕНИЯ ЗАПАДНОЙ ЕВРОПЫ ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XIX ВЕКА

 

2.1 Европейские традиционалисты и критика философии просвещения, идей и практики революции

 

Распространение идей французских просветителей, Французская революция, якобинский террор, революционные и наполеоновские войны — все это вызывало ненависть и отпор реакционных классов феодальной Европы. После поражения Наполеона в войне с Австрией, Россией и Пруссией монархи этих государств образовали Священный союз, к которому позднее присоединились монархи других европейских государств. За революцией последовали реставрации. Во Франции вновь воцарились Бурбоны. Вернувшиеся в страну эмигранты, особенно реакционные круги дворянства (ультрароялисты), стремились ликвидировать завоевания Французской революции. Правительства покровительствовали католическому духовенству, клерикалам, иезуитам. Основным предметом нападок реакционеров была идеология Просвещения. К этим нападкам присоединялись консервативные мыслители, порицавшие теорию и практику революционеров1.

В конце XVIII — начале XIX в. с осуждением Французской революции выступил ряд политических мыслителей. Наиболее известным из них был Жозеф дё Местр
(1753—1821). Он жил в Савойе, Швейцарии, на Сардинии, долго был посланником сардинского короля в Петербурге.

Всю силу своего недюжинного таланта Жозеф де Местр обрушил на Просвещение и революцию. Когда-то Франция была центром европейского христианства, рассуждал де Местр. Но затем в литературе и во всех сословиях Франции распространились идеи, направленные против религии и собственности. Человек, который может все видоизменить, но не может ничего создать или изменить к лучшему без помощи Божьей, возомнил себя источником верховной власти и захотел все сделать сам. За это Бог наказал людей, сказав: «Делайте!» И революция, Божья кара, разрушила весь политический порядок, извратила нравственные законы. Франция попала в руки злодеев, которое водворили в ней самый страшный гнет, какой только знает история. Особенное внимание де Местр уделял критике свойственного Просвещению убеждения во всесилии разумного законодательства. Человек, писал де Местр, не может сочинить конституцию так же, как не может сочинить язык. Он не может создать даже насекомое или былинку, но вообразил, что он — источник верховной власти, и стал творить конституции. Однако в конституционных актах Франции периода революции — все вверх дном. Они умозрительны и учреждены для человека вообще. Но человека вообще нет — есть французы, итальянцы, русские, персы и другие народы. Задача конституции — найти законы, подходящие для конкретного народа с учетом населения, нравов, религии, географического положения, политических отношений, добрых и дурных качеств народа1.

Де Местр высмеивал заявление Томаса Пейна, что он признает только те конституции, которые можно носить в кармане. Письменные конституции, рассуждал де Местр, лишь утверждают те права, которые уже существуют. В английской конституции большинство положений нигде не записано — она заключается в общественном духе и потому действует. И напротив, все новое, установленное общим совещанием людей, обречено на погибель. Так, североамериканские законодатели решили по начертанному ими плану построить для столицы новый город, заранее дав ему название. «Можно биться об заклад тысячу против одного, что этот город не будет построен, или что он не будет называться Вашингтон, или что Конгресс не будет в нем заседать»2. Столь же бессмысленна была затея создать Французскую республику, затея, заведомо обреченная на провал, ибо большая республика никогда не существовала. Само сочетание слов, «большая республика» столь же лишено смысла, как «квадратура круга».

Наконец, суть основного закона в том, что никто не имеет права его отменить; поэтому он и не может быть установлен кем бы то ни было, ибо тот, кто вправе установить, тот вправе и отменить.

Подлинные конституции, писал де Местр, складываются исторически, из незаметных зачатков, из элементов, содержащихся в обычаях и характере народа; законы лишь собирали и развивали то, что лежит в естественном устройстве народной жизни. Всегда при создании конституций действовали не воля человека, а обстоятельства; во всякой случае, никакая конституция не была предмет том предварительного обсуждения, причем исторические конституцми создавались практиками (цари, аристократы), но никогда не создавались теоретиками.

<

При всей реакционности своих взглядов де Местр — талантливый публицист и эрудированный полемист. Прекрасно зная историю революций, он использовал нестабильность и неустойчивость французских конституционных законов революционного периода как аргумент против действенности писаного законодательства вообще. Бывший почитатель Руссо, де Местр стремился доказать бесперспективность революционной практики с точки зрения некоторых идей Просвещения (таковы его возражения против «большой республики»). Его прогнозы (и о республике, и о столице США) оказались несбывшимися. Но в дискуссии с идеологией Просвещения де Местр нащупал ее слабое, уязвимое звено: рационалистическое убеждение во всесилии разумного закона. Законы творит не разум, а история — этот его вывод подтверждался почти всей политической практикой, известной тому веку. У де Местра этот вывод был подчинен задаче обоснования его политических идеалов. Доктрину де Местра современники называли средневековой, а его самого — «пророком прошлого». Политическая программа де Местра основана на представлении о греховной природе человека, способного делать только зло. Греховность человека неизбежно порождает бесконечные преступления и требует наказаний. Человеком можно управлять, лишь опираясь на страх, даже на ужас, который внушает палач.

Де Местр призывал вернуться к средневековым порядкам и идеалам. Только монархическая форма государства соответствует воле Бога. Поскольку религия является основанием всех человеческих учреждений (политический быт, просвещение, воспитание, наука), католическая церковь должна восстановить былую роль вершительницы судеб народов.

Де Местр утверждал, что в Средние века папская власть была благодетельна — римские папы сдерживали государей, защищали простых людей, укрощали светские распри, были наставниками и опекунами народов. В своем главном произведении — «О папе» (1819 г.) де Местр называл папу «великим демиургом всемирной цивилизации». Он писал, что мировой порядок станет прочнее, если авторитет римских пап будет поставлен выше власти монархов. Во всех спорах, пояснял де Местр, нужна последняя, решающая инстанция; догмат папской непогрешимости обусловливает роль римских пап как именно такой вершины порядка человеческого общежития.

Аналогичные идеи содержались в произведениях французского политического деятеля виконта Л. де
Бональда
(1754—1840). Как и де Местр, де Бональд заявлял, что революция произошла от ослабления веры в Бога.

Бональд писал, что законы человеческих обществ вытекают из природы человека вообще, в силу чего политические общества могут иметь только одно естественное устройство. Цель любого общества — охрана лица и имущества. Но эта цель не может бить достигнута, если обществом управляет частная воля. Бональд критикует современных ему философов за индивидуалистические начала их теорий. Он стремится построить философию не индивидуального, а общего, философию не «меня», а «нас»1.

Естественным устройством общества, основанного на природе вещей, по утверждению Бональда, является монархия. Монарх направляет общую силу в соответствии с общей волей. Коль скоро общественная воля едина, власть не может быть разделена. В законодательной власти в устроенном государстве надобности вообще нет. Поскольку законы — необходимые отношения, вытекающие из природы вещей, законодателем должна быть сама природа вещей, а не лицо и не собрание. Монарху принадлежит общая охранительная власть.

Идеал Бональда — средневековая сословно-представительная монархия с сильной ролью церкви. Все остальные государства он относил к неустроенным обществам, которых много, ибо истина одна, а ошибок множество, общая воля единообразна — частные воли бесконечно разнообразны потому, что частная воля всегда извращена1.

Бональд — клерикал, причем клерикал воинствующий: религию он считал необходимой основой всех учреждений, воспитания и образования. Государство и религию он рассматривал как «две узды, необходимые для сдерживания страстей человеческих». Даже Декларацию прав человека и гражданина он предлагал заменить Декларацией прав Бога, поскольку «Бог — автор всех совершенных законов». И все же в его теоретических построениях обнаруживается та своеобразная форма борьбы с противостоящим мировоззрением, которая заключается в воспроизведении оспариваемых идей в своей системе взглядов, в придании им чуть ли не противоположного звучания. Таковы его рассуждения о законах, необходимо вытекающих из природы вещей (Монтескье), об общей воле и частных волях (Руссо?), о прямом правлении законов природы и недопустимости малейшего отклонения от них (Морелли??)2.

 

2.2. Политические идеи Людвига Галлера

 

Средневековые идеалы стремился обосновать бернский патриций Карл Людвиг Галлер
(1768—1854). Он был профессором права в Бернском университете, но покинул Швейцарию. Приняв католичество, Галлер жил во Франции, в Австрии, посвятив свою жизнь борьбе с революционными идеями. Его шеститомная «Реставрация политической науки» (1816—1834 гг.) в свое время наделала много шума.

Галлер отвергал идею общественного договора, ставящего человеческий произвол на место вечного, установленного Богом порядка. Теория общественного договора, писал Галлер, противоречит историческим фактам. Люди всегда жили в обществе, они связаны рядом отношений без всяких договоров, поскольку их силы и потребности не равны и они нуждаются друг в друге.

Предположение об общественном договоре порождает ряд неразрешимых вопросов. Если общество создано договором, то участвовали ли в его заключении женщины и дети (и где порог совершеннолетия)? Если нет, то почему они члены общества? Если участвовали, то какой смысл был вступать в общественный союз независимым хозяевам, беря на себя обязательство подчиняться большинству? Непонятно также, кому этим договором была вручена власть. Сильнейшему? Но именно против него нужны были гарантии. Самому мудрому? Но как определить, кто мудр, а кто нет? Общество — не искусственное образование, а естественное состояние человечества; равным образом государства возникают не из теоретических построений, а историческим путем. Государство, утверждал Галлер, — такой же союз, как семья, дом, товарищество.

Из семейств возникли вотчинные княжества, которым Галлер уделял особенное внимание. Основанием власти в вотчинном княжестве является поземельная собственность. Князь — независимый землевладелец, имеющий права верховенства, войны и мира, назначения и смены служителей, издания законов, взимания податей с согласия подданных. Этот перечень во многом совпадает с определенными еще Боденом атрибутами суверенной власти; но ряд прав вотчинного князя Галлер толкует по-своему.

Князь должен законодательствовать лишь в пределах своих прав и силы, не нарушая прав подданных (их свободы и собственность — прирожденные, Богом дарованные права). Поэтому князь издает постановления, связывающие самого князя и его потомков, а также инструкции для подчиненных ему служителей. Что касается законов о правах подданных, то чем этих законов меньше, тем лучше. Бумажные конституции вообще бесполезны, рассуждал Галлер. Законы большей частью не нужны, так как их положения само собой понятны из естественного закона, «гражданские законы» представляют-собой лишь запись (для сведения судей) договоров и обычаев, сложившихся в обществе.

Особенность взглядов Галлера на государственных служащих в том, что они рассматриваются как слуги князя. Лишь при таком подходе, пояснял Галлер, князь при учреждении должностей (которые содержатся за его счет) ограничивается самой крайней необходимостью, а не назначает особого чиновника для каждого дела, как в современных государствах, что порождает бюрократизм и невыносимую правительственную опеку.

 

Идеалом Галлера были мелкодержавный княжеский абсолютизм и феодальные институты, существовавшие в Средние века. Он призывал возродить господство духовной власти над светской, называл католицизм единственно истинной формой христианства (протестантизм революционен), свободу печати считал пагубным софизмом.

 

2.3. Традиционализм Э. Берка

 

С осуждением Французской революции и идей Просвещения выступал английский парламентарий и публицист ирландец Эдмунд Берн
(1729—1797).

В 1790 г. Бёрк опубликовал книгу «Размышления о революции во Франции», содержащую полемику с ораторами двух дворянских клубов в Лондоне, разделявших идеи Просвещения и одобрявших события во Франции1. Книга была переведена на французский и на немецкий языки и вызвала много откликов, из которых наиболее известно сочинение Т. Пейна «Права человека».

Бёрк порицал Национальное собрание Франции не только из-за некомпетентности его состава» но и еще более за стремление отменить во Франции сразу весь старый порядок и «одним махом создать новую конституцию для огромного королевства и каждой его « части» на основе метафизических теорий и абстрактных идеалов, выдуманных «литературными политиками (или политическими литераторами)», как Бёрк называл философов Просвещения.

Он утверждал, что совершенствование государственного строя всегда должно осуществляться с учетом вековых обычаев, нравов, традиций, исторически сложившихся законов страны. Задача сильных политических умов — «сохранять и одновременно реформировать». Однако французские революционеры склонны в полчаса разрушить то, что создавалось веками. «Слишком сильно ненавидя пороки, они слишком мало любят людей». Поэтому лидеры революции, делал вывод Бёрк, стремятся разбить все вдребезги, смотрят на Францию, как на завоеванную страну, в которой они, будучи завоевателями, проводят самую жестокую политику, презирая население и рассматривая народ лишь в качестве объекта своих опытов. «Парижские философы, — писал Бёрк, — в своих опытах рассматривают людей как мышей». «Честный реформатор не может рассматривать свою страну как всего лишь чистый лист, на котором он может писать все, что ему заблагорассудится» 1.

Особенные возражения Бёрка вызывали дискуссия о правах человека и само понятие «права человека». Бёрк утверждал, что права людей нельзя определить априорно и абстрактно, поскольку такие преимущества всегда зависят от конкретных условий разных стран и народов, от исторически сложившихся традиций, даже от компромиссов между добром и злом, которые должен искать и находить политический разум. К тому же реально существующие права людей включают как свободу, так и ее ограничения (для обеспечения прав других людей). «Но поскольку представления о свободе и ограничениях меняются в зависимости от времени и обстоятельств, — писал Бёрк, — возможно бесконечное количество модификаций, которые нельзя подчинить постоянному закону, т. е. нет ничего более бессмысленного, чем обсуждение этого предмета».

Мысль Бёрка сводилась к тому, что и права человека, и государственный строй складываются исторически, в течение долгого времени, проверяются и подтверждаются опытом, практикой, получают опору в традициях.

Книга Бёрка стала одним из первых произведений консервативного историзма и традиционализма, противостоявшего рационализму и легисломании революционных политиков-идеалистов. Бёрк утверждал, что право каждой страны складывается в результате длительного исторического процесса. Он ссылался на конституцию Англии, которая создавалась несколько веков; по его мнению, «Славная революция» 1688 г. лишь закрепила государственный строй Англии, права и свободы англичан, существовавшие задолго до этой революции.

Защищая традиции и осуждая нововведения, Бёрк оправдывал и те сохранявшиеся в Англии средневековые пережитки, которые подвергались особенной критике со стороны английских радикалов и либералов. Таковы идеи пэрства, рангов, политического и правового неравенства. Основой английской цивилизации Бёрк называл «дух рыцарства и религию. Дворянство и духовенство сохраняли их даже в смутные времена, а государство, опираясь на них, крепло и развивалось».

«Благодаря нашему упрямому сопротивлению нововведениям и присущей национальному характеру холодности и медлительности мы до сих пор продолжаем Традиции наших праотцов, —-писал Бёрк. — …Руссо не обратил нас в свою веру; мы не стали учениками Вольтера; Гельвеции не способствовал нашему развитию. Атеисты не стали нашими пастырями; безумцы — законодателями… Нас еще не выпотрошили и, подобно музейным чучелам, не набили, соломой, тряпками и злобными и грязными бумагами о правах человека» 1.

 

2.4. Историческая школа права

 

В Германии первой половины XIX в. сформировалась новая школа права — историческая. Представители этой школы выступили с критикой школы естественного права — права идеального, которое можно вывести из человеческого разума дедуктивным путем. Они считали, что невозможно изменить исторически сложившееся право с помощью законов, созданных с претензией на воплощение в них универсальной человеческой разумности. Исторически сложившееся и применяемое каждым народом право — результат опыта прошедших времен, который необходимо признать самоценностью, независимо от того, является это право разумным или нет. К числу наиболее известных теоретиков исторической школы права принадлежат: Густав Гуго, Фридрих Карл Савиньи, Георг Фридрих Пухта.

На мировоззрение представителей исторической школы права оказала влияние теория Ш.Л. Монтескье. Тезис Монтескье, согласно которому: «Законы должны быть настолько свойственны народу, для которого они созданы, что следует считать величайшей случайностью, если установления одной нации могут быть пригодны для другой» — позволил теоретикам исторической школы права сделать вывод о том, что нет права вообще, а есть исторически сложившееся право того или иного народа, которое правоведам и следует изучать. На эволюцию взглядов представителей исторической школы права также оказали влияние идеи немецких философов И. Канта и Ф. Гегеля.

Густав Гуго
(1764—1844), профессор права Геттингенского университета, — основатель исторической школы права. К наиболее известным работам Гуго относятся: «Учебник по истории римского права», «Учебник естественного права, или философия позитивного права» и др. Юриспруденции как хронологической юридической летописи и собранию поучительных примеров из прошлого Гуго противопоставил юриспруденцию, ориентированную на научное исследование права. Правоведы должны изучать право того или иного народа как исторически своеобразное право. Исследуя римское право, Гуго пришел к выводу о том, что право исторически никогда не сводилось лишь к законодательству, созданному верховной властью. Тем самым он оспорил свойственное Просвещению представление о том, что закон — это единственный или главный источник права. В римском праве, до Юстиниана, отдельные институты права возникали независимо от законодательной власти.

Гуго различает право, самобытно развивающееся (обычное право, преторское право, земское право, городское право), и право, создаваемое законодателем. Во всем массиве правовых норм, действующих у того или иного народа, самобытно развивающееся право занимает большую часть. Это право развивается подобно языку и общественным нравам: «Большая часть правовых норм, действующих у данного народа, возникла стихийно, подобно тому, как возникли язык и нравы этого народа, или, скорее всего, являясь частью того и другого, возникла в результате привычки»1. Это право развивается само собою, вне приказов, но всегда сообразно с обстоятельствами.

Гуго отдает предпочтение формам самобытно развивающегося права и критически оценивает законы как источник права. Формам самобытно развивающегося права в высшей степени присущи такие качества, как известность и определенность предписаний. В отношении же законов, созданных верховной властью, всегда остается сомнение: насколько они будут применяться в действительности? В подтверждение Гуго приводит пример, когда согласно постановлению властей города в Геттингене переименовывали улицы, а жители продолжали пользоваться старыми, привычными названиями. Законы могут противоречить друг другу, выражать лишь корыстные цели законодателя, требовать особого повода к принятию и большой работы, по внесению в них поправок, и, кроме того, — многие граждане никогда не читают законов, — полагает Гуго.

Гуго — критик концепции естественного права и теории договорного происхождения государства. Он считает неуместным определять право в категориях разумности и справедливости, так как любое право само по себе несовершенно. Не признает существование естественного права, — лишь позитивное право (самобытно развивающееся право и законодательство) является, по мнению Гуго, правом. Ценность позитивного права заключается только в том, что с его помощью можно добиться определенности в предписании запретов и обязанностей, без чего невозможно обеспечить общественный порядок. И потому он оправдывает правовой институт рабства, хотя и признает его лишь временную правомерность. Если рабство утверждено положительным правом, то оно лучше, чем свобода, — полагал Гуго.

Гуго относился критически и к теории договорного происхождения государства. Он не мог себе представить, что миллионы людей могут договориться о вечном подчинении учреждениям, о которых они еще ничего не знают на момент заключения договора, а также о повиновении еще не известным им правителям. Он пишет о вредности договорной теории происхождения государства, которая не обеспечивает стабильность положения верховной власти. Напротив, он защищает абсолютный характер государственной власти, «против которой никто не может иметь юридических притязаний» 1.

Положения исторического правоведения были развиты Фридрихом Карлом Савинъи
(1779 — 1861), профессором Берлинского университета. Он является автором таких работ, как: «О призвании нашего времени к законодательству и правоведению», «История

римского права в Средние века», «Система современного римского права» и др.    

В отличие от представителей французского Просвещения и других теоретиков естественно-правовой школы Савиньи не идеализирует значение разума как источника права. Для определения источника развития права он вводит понятия «убеждение народа» или «характер народа», которые он впоследствии заменит на заимствованное у Пухты понятие «народный дух». Этим понятием он обозначил ту неразрывную связь, которая существует между правом и национальной культурой. Право для Савиньи — это историческое проявление безличного народного духа, который не зависит от какого-либо произвола, т. е. это органический продукт тайных внутренних сил народа.

Право в своем историческом развитии проходит три этапа —
полагал Савиньи. Первоначально право возникает в сознании народа как «природное право». Это право всегда имеет национальную специфику, подобно языку и политическому устройству любого народа. Являясь простым по своему содержанию, это право реализуется при помощи очень наглядных символических действий, которые выступают основанием возникновения и прекращения право отношений. С развитием народной культуры усложняется и право,
оно начинает обособленно жить в сознании юристов — так появляется научное право. Юристы выступают не творцами права, а лишь выразителями народного духа. Они вырабатывают юридические понятия, обобщая то, что уже возникло на практике. Последний этап в развитии права — это стадия законодательства. При этом юристы подготавливают законопроекты, облекая в форму статей
закона то, что уже произведено народным духом.    

В 1814 г. вышла в свет книга профессора Гейдельбергского университета Ю. Тибо «О необходимости всеобщего гражданского права в Германии» вызвавшая бурную дискуссию в научных кругах. На пламенный призыв Тибо в самые короткие сроки создать единый Гражданский кодекс Германии, который базировался бы на тех же рациональных началах, что и Французский ГК 1804 г., Савиньи ответил своей работой «О призвании нашего времени к законодательству и правоведению». В ней идея быстрой кодификации германского гражданского права на базе французского права критиковалась как антинациональная и неосновательная. Он считал, что немцы «не доросли до создания свода законов». В раздробленной Германии Савиньи не видел единообразно подготовленных юристов, подобных римским юристам времен Папиниана, которые смогли бы разработать этот кодекс. Савиньи не отрицал возможность кодификации, но лишь после создания в Германии единой «органично развивающейся правовой науки» 1.

Будучи убежденным сторонником исторического и национально-культурного подходов к праву, Савинъи, тем не менее, понимал под «истинным правом Германии» рецепированное римское право, в глубоком изучении которого он видел основную задачу германских юристов.

Пухта Георг Фридрих (1798 — 1846) — профессор Берлинского университета, который внес значительный вклад в развитие исторической школы права. Пухта был учеником Савиньи и развил его идею о праве как продукте исторического развития народа.

Ключевым понятием в концепции правообразования Пухты стало понятие народного духа — безличного и самобытного сознания народа. В работе «Обычное право»(1838) он различает невидимые источники права (вначале это — Бог, затем — народный дух) и видимые источники —формы выражения народного духа (обычное право, законодательное право, научное право). Обычное право, по мнению Пухты, нельзя свести лишь к факту повторяемости народом определенных действий, напротив, обычное право — это общенародное убеждение. Пухта полагал, что «соблюдение есть только последний момент, в котором проявляется и воплощается возникшее право, живущее в убеждении Членов народа». Законодательное право — это такая форма права, которая позволяет сделать право ясным и единообразным. Однако это право не может иметь произвольного содержания. «Предполагается, что законодатель действительно выражает общее убеждение народа, под влиянием которого он должен находиться, — все равно, принимает ли он в свой закон уже установившееся юридическое воззрение или, согласно истинному духу народа, содействует образованию его». Научное право — это форма, с, помощью которой можно выявить «юридические положения, сокрытые в духе национального права, не проявлявшиеся ни в непосредственных убеждениях членов народа и их действиях, ни в изречениях законодателя, которые, следовательно, становятся ясными только как продукт научной дедукции».

Будучи сторонником идеи органического развития права, Пухта, тем не менее, признавал и субъективные факторы в процессе правообразования. Так, он высоко оценивал деятельность правоведов, благодаря которой только и можно объяснить рецепцию римского права. Пухта говорил о римском праве как всемирном праве, способном уживаться с любыми национальными особенностями; о взаимном влиянии правовых систем разных народов.

Пухта, как и Савиньи, придавал принципиальное значение правоведению, полагая, что правоведение является «органом познания» права для народа, а также служит интересам развития самого права. В своей знаменитой работе «Учебник пандектов» (1838) провел формально-логический анализ системы понятий, используемых в Своде римского гражданского права. Это произведение Пухты стало фундаментальным для немецкой юриспруденции понятий XIX века.

Традиции исторической школы права нашли свое отражение в современных правовых системах (ФРГ, Швейцария), рассматривающих закон и обычай как два источника права одного порядка.

3. КРИТИЧЕСКИЕ ВОЗЗРЕНИЯ К. ШМИТА. СЛАБОСТИ И ПРОТИВОРЕЧИЯ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ И ПРАКТИКИ

 

Неотрадиционализм в XX веке развивался под знаком углубленного изучения неевропейских сакральных традиций и приводил к самым радикальным выводам. Настоящее состояние человеческой цивилизации представлялось традиционалистам заведомо искаженным и испорченным, лишенным сакральной традиционной основы. Бескомпромиссность по отношению к современному миру – черта традиционалистов XX века, резко отличающая их от традиционалистов прошлого столетия, которые во многом еще рассчитывали на успех своей идеологии через консервативную политику «реставрации» и «реконструкции». Если для традиционалистов-классиков была характерна установка на реставрацию, то в ситуации побеждающего модернизма XX века традиционализм мог означать только полный разрыв с господствующей идеологической тенденцией – бескомпромиссную «консервативную революцию»1.

В XX веке западный консерватизм претерпел два связанных между собой существенных изменения – с одной стороны, он в модифицированных формах был усвоен политической системой западных демократий и стал ее неотъемлемой частью, одним из полюсов социального взаимодействия; с другой стороны, пройдя через фазу обостренного политического действия, фазу радикализма во второй четверти XX века, консерватизм перешел в качественно иное состояние. Если старый консерватизм тесно связывался с идеологией традиционализма как целостного комплекса «святых истин» и принципов, то неоконсерватизм окончательно трансформировался в тип исторической идеологии, призванной удерживать социально-политическую ситуацию в её настоящей форме, сохранять и обеспечивать дальнейшую сохранность «рациональной культуре», уберечь её от потрясений2.

Современный западный неоконсерватизм оказывается по существу одной из форм модернистской идеологии, стоящей ближе к концепции Вебера и Парсонса, нежели к идеологии консервативных романтиков. Актуальный идеологический консерватизм второй половины века является иллюстрацией к так называемому «ситуационному» пониманию консерватизма С. Хантингтона, то есть просто выполняет функцию стабилизации социальной системы, не связывая себя с определенным идейным содержанием1.

Неоконсерватизм в силу необычайной вариабельности самого консерватизма более труден для распознавания, чем старый консерватизм эпохи Просвещения и французской революции. Периодически ярлык «консервативный» применяется к религиозным фундаменталистам, а также к популистам правого толка, в том числе к фашистам или защитникам неких вековых ценностей. История консерватизма побуждает к более тонкому различению его вариаций в зависимости от его позиций в идейной конфронтации конкретного периода. С этим обстоятельством считаются и сами представители консервативной мысли2.

Традиционное разделение общественных сил и движений на прогрессивные и реакционные, левые и правые, ведущие свое происхождение еще со времен французской революции, сегодня утрачивают свою значимость. В результате некоторые понятия, такие как «прогрессивный», «консервативный» и даже «социалистический», стали растяжимыми и аморфными. Склонный к консерватизму немецкий философ неогегельянец Гюнтер Рормозер заявляет, что «во все времена он оставался чуть ли не единственным человеком в ФРГ, который говорил, что если где-либо в мире и осуществлен социализм без утопий и без эсхатологии, а реально, то именно в этой стране». Сходную позицию занимает философ либерально-консервативного направления Герман Люббе, который считает, что «при том уровне развития, которого достигло индустриальное общество, консерватизм, либерализм и социализм существенно утрачивают потенциал своего профилирования в качестве отдельных политических партий», т. е. ни одна современная партия не может выступать в исключительной роли борца за либерализм, за социализм или за консерватизм. С аналогичных позиций воспринимается и смысл понятия «прогрессивный».

Духовная ситуация в современном обществе такова, что консерватизм с его возвеличением ценностей семьи, коллективной морали, иерархизированной государственной власти, традиции и авторитета действительно пребывает в состоянии упадка. Но в сходной ситуации оказались и либеральные ценности индивидуальной свободы, которые подвержены разрушительному влиянию и всяческому принижению обстановкой беспредельного потребительского гедонизма и обезличенного эгалитаризма пополам с конформизмом в условиях современного непомерно технизированного массового общества. В такой ситуации реальный прогресс может быть результатом действия двух сил: реформаторских усилий в духе и в традиции либертаризма и в одновременной разумной их коррекции с позиций консерватизма.

Для новейшего консерватизма, как и для предшествовавших ему консервативных концепций, характерно спорадическое возобновление некоторых позиций, тем, аргументов. Например, скептического отношения к эффективности писаных конституций в их сопоставлении с неформальными и унаследованными нормами и нравами общества, образующими «реальную» конституцию, либо акцента на важной роли семьи в социализации индивида с одновременным признанием важности разделения труда и забот между мужчиной и женщиной с учетом их половозрастной принадлежности. Традиционным остается оправдание неравенства и признание позитивной роли элитарного меньшинства в делах не только политических, но также культурных и экономических. Фундаментальным считается также обеспечение безопасности в пользовании собственностью, что образует первейшую функцию политического порядка. Отсюда важность государства как верховного гаранта собственности, порядка, национальной обороны (К. Шмитт) и, следовательно, потребности в упрочении политической власти как таковой. Представители умеренно консервативной позиции в этих вопросах пытаются найти оправдание бесконфликтному и плодотворному сосуществованию либерального государства и рыночной экономики с полезными с точки зрения социализации институтами семьи и религии (Хайек). В области международных отношений консерваторы считают неизбежным применение насилия.

В области непосредственно правовой жизни и культуры консерватизм делает акцент на особую стабилизирующую роль обычаев и лишь частично — на роль законов, а также на государственное сплочение в условиях монархии — в противоположность демократии или республике. В XX столетии господствующими были прогрессистские либо реакционные идеологии — либерализм и социализм противостояли анархизму, фашизму, национал-социализму и т. д. Консерватизм пребывал в тени этих больших диагностических концепций переходной эпохи от традиционности к современности и постсовременности.

Карл Шмитт (1888—1985), немецкий правовед и политолог, занимает промежуточную позицию между традиционным и радикальным консерватором, в особенности когда он отстаивает желательность увеличения государственного вмешательства в политическую жизнь и видит в том надежную гарантию защиты собственности и порядка. Он современник Веймарской республики, ставший проницательным аналитиком и истолкователем ее политических и правовых институтов, особенно в период послевоенного десятилетия, экономической депрессии и возвышения нацизма. Обратившись к анализу парламентаризма вообще и германского в особенности, он констатировал, что аргументация в пользу представительного парламентского правления, выдвинутая либералами XIX в., основывалась на рациональной вере в то, что открытые дискуссии в среде народных избранников будут склонять парламент к выбору в пользу публичного блага. Однако современная политическая деятельность базируется на деятельности дисциплинированных, организованных партий, которые стремятся заручиться голосами избирателей при помощи пропагандистского обращения к их чувствам и экономическим эгоистическим интересам. В результате парламентарии оказываются связанными партийной дисциплиной и уже не в состоянии принимать решения на основе рационального обсуждения проблематики общего блага. Решения отныне принимаются не в парламенте, а в комитетах и «за закрытыми дверями» и принимаются одними лидерами партийных фракций.

В цикле работ 1928—1931 гг., завершившихся трактатом «Защитник конституции», Шмитт развил эту аргументацию и провел мысль о том, что конституция Веймарской республики основывается на социальных и политических взглядах и предпочтениях предшествующего века и потому совершенно неприменима к современной обстановке. Своеобразие переживаемого исторического периода обусловлено особой природой германских политических партий и своеобразием взаимоотношений между политикой и экономикой в республике. Большинство партий представляют собой всего лишь политические ассоциации, которые обслуживают весьма специфические цели и задачи. Так, католики, социал-демократы, коммунисты и позднее национал-социалисты помимо партийной организации имеют также свои газеты, свои профсоюзы, культурные ассоциации, молодежные объединения и даже полувоенные организации. Для тех, кто принадлежит к перечисленным субкультурам, голосование выглядит менее всего неким выбором, но лишь подтверждением своей культурной (субкультурной) принадлежности. Вдобавок к этому существуют самые тесные узы между такими специфическими политическими партиями и соответствующими заинтересованными группами — союзами работников наемного труда, аграрными объединениями, ассоциациями лавочников и промышленным лобби. Однако самой опасной тенденцией, согласно Шмитту, следует считать угрозу перемещения экономических конфликтов в сферу государства, и это особенно заметно в попытках увеличивать заработную плату чисто политическими средствами. Это сопровождается увеличением неоправданных ожиданий, адресованных политическим институтам как таковым.

Главным выводом «Защитника конституции» стал следующий: поскольку Веймарская государственная система стала подчиняться плюральным (множественным) социальным интересам общества (экономическим, религиозным, политическим), это лишает государство его единства и суверенности. И как следствие, такое государство становится «тотальным государством», усиленно побуждаемым политически организованными социальными интересами к интервенции во все новые социальные области. В итоге становится неизбежной огромная роль государства в экономике. И хотя существующая законодательная власть по изложенным выше причинам не в состоянии отвечать потребностям новой исторической обстановки, Шмитт все же склонялся к тому, что необходимо создать более сильный и независимый парламент. Его институционным центром должен стать президент, правящий через посредство бюрократии и при поддержке армии.

Сильная авторитетная власть — это необходимое условие де-политизации и человеческого существования в условиях «тотального государства», которое есть следствие демократии. Дело в том, что исходный рационализм легальности уже открыто превращен в свою противоположность. Если большинство может произвольно — только потому что оно образует большинство — распоряжаться параметрами легальности и нелегальности, то оно может объявить о нелегальности прежде всего своих внутриполитических конкурентов. Кто имеет, скажем, 51%, тот может остальные 49% законным образом сделать нелегальными. «Он может законным образом закрыть за собой дверь легальности, через которую он прошел, и обходиться с партийно-политическим противником, — который, возможно, будет бить сапогом в закрытую дверь, — как с обыкновенным преступником».

Для Шмитта история — непрерывная борьба континентальных и морских сил, начиная с Карфагена и Рима в древности: «Всемирная история — это борьба континентальных держав против морских держав и морских держав против континентальных держав».

В своей работе «Левиафан в теории государства Гоббса» впервые опубликованной в 1938 году, он раскрывает понятия «Левиафан» и «Бегемот» в работах английского мыслителя. Левиафан, подчеркивал Шмитт, — еврейская интерпретация живучих языческих сил — образ, преисполненный глубокой неприязни и оппозиции к государству. Ошибка Гоббса, отмечает он, «принять еврейскую метафору в качестве образа государства». В этом контексте, и в особенности в своей книге «Земля и море», он напоминает легенду, взятую из Каббалы. Согласно этой легенде, мировая история — борьба между могущественным китом, Левиафаном, и столь же сильным наземным животным, Бегемотом, которого представляли себе в виде быка или слона. Иными словами, вечная битва между морскими и континентальными силами.

«Каббалисты утверждают, что Бегемот старается разорвать Левиафана своими рогами или зубами, Левиафан же стремится зажать своими плавниками пасть и нос Бегемота , чтобы тот не смог есть и дышать»1. Этот образ удушения — яркий символ морской блокады, традиционно осуществляемой Великобританией, иными словами «изображение блокады континентальной державы морской державой». Отсюда и метафора — кольцо Анаконды как геополитическая стратегия блокады, описываемая как Шмиттом, так и Хаусхофером.

Нарисованный Гоббсом образ всемогущего и всеобъемлющего государства, ассоциировавшийся с ветхозаветным чудовищем Левиафаном, обрел зримые распознаваемые очертания в тоталитарных режимах XX в. Знаменитый трактат «Левиафан» через три столетия после его появления представал как величайшее прозрение. В книге о Гоббсе Шмитт писал: «Только теперь, на четвертом веку существования его труда, образ этого великого политического мыслителя проявился особенно четко, а звучание его подлинного голоса стало особенно внятным»2. «Левиафан»отбрасывает длинную тень; она покрывает труд Томаса Гоббса и, пожалуй, падает на эту маленькую книжечку» отмечал в предисловии к своему эссе о Гоббсе К.Шмитт. Не будет преувеличением сказать, что длинная тень «Левиафана» легла на все наследие германского политического мыслителя.

Ключевая публикация вышедшего по-русски тома «Политическая теология», как и две другие тесно связанные с ней работы «Римский католицизм и политическая форма» и «Духовно-историческое состояние современного парламентаризма», – собственно, и посвящена метафизическим основаниям, предельным духовным рамкам политической действительности Европы последних столетий. Ведь «все точные понятия современного учения о государстве представляют собой секуляризированные теологические понятия»3. И развитие (или деградация) политического мышления строго соответствует развитию (или деградации) мышления теологического. Так, картезианское представление о Боге, стремившееся в XVII веке вытеснить более старые средневековые понятия, строго соответствовало самомышлению абсолютной монархии. Позже идеи либерального правового государства начинают реализовываться «совокупно с деизмом с помощью такой теологии и метафизики, которая изгоняет чудо из мира и которая так же отклоняет содержащееся в понятии чуда нарушение законов природы, устанавливающее исключение путем непосредственного вмешательства, как и непосредственное вмешательство суверена в действующий правопорядок»1. Выдвигается абсолютное, не знающее исключений и милости тотальное господство закона. Тем самым из мира политики, между прочим, изгоняется личное начало, которое заменяется абсолютно безличным технологическим, законосообразным порядком. Это эпоха либерализма, с которой мы все еще имеем дело. Однако, это еще не последняя эпоха. Последняя и уже начавшаяся эпоха есть эпоха радикального бунта против всех и всяческих властей и — в конечном счете — против Бога. Эпоха, начавшаяся с низвержения королей и старого порядка. Эпоха Антихриста.

По мнению Шмитта и его выдающегося предшественника, испанца Доносо Кортеса, монархизм сегодня невозможен, так как не стало больше королей. Короли умерли и убиты. И вместе с ними затемнился «репрезентативный порядок», в котором каждая политическая реальность отсылала и обозначала высшее, Божественное. И только поэтому возник трагический выбор между либерализмом и диктатурой. Из этих двух зол Шмитт выбирает диктатуру как тот политический порядок, в котором сохраняется возможность личного и суверенного решения, противостоящего всеобщему обезличиванию и всеобщему распаду2. Этот выбор можно понять, только если видеть, что это выбор перед лицом надвигающегося Конца, низвержения всех властей, идущих свыше.

Выбор Карла Шмитта был поэтому грустным выбором. Выбором против духа времени. Понятна поэтому и удивительная неуместность и неуспешность его политических действий. Общепризнанно крупнейший юрист, политолог и философ права 20-х годов, исключительно популярный интеллектуальный автор, он в начале 30-х годов выступает как инициатор системы правовых действий, призванных не допустить Гитлера к власти, а вместо него вызвать разумного диктатора1.

После того как его проект был отвергнут, а Гитлер все же победил, Шмитт принимает фюрера как меньшее из зол и вскоре становится своего рода крон-юристом национал-социалистической Германии. Торжество, однако, продолжается недолго — в конце 1936 года тучи сгущаются над ним, и, лишенный всех постов, он не попадает в лагерь только благодаря личному заступничеству Геринга, фашистского покровителя интеллектуалов. Лагерь все-таки не заставил себя долго ждать. В него Шмитта отправили оккупационные войска уже после войны. В то самое время, когда по рецептам немецкого юриста разрабатывались серьезнейшие политические и правовые проекты послевоенного мира и, между прочим, так и ненаписанная Конституция государства Израиль, сам он прозябал в нищете, лишенный права преподавать и печататься. Великий мыслитель, давший законченную теорию как либерализма, так и диктатуры, в итоге оказался не нужен ни фашистам, ни антифашистам.

Выбор диктатуры — личной, принимающей решение диктатуры — перед угрозой окончательного падения всех и всяческих авторитетов был для Шмитта последним выбором, после тотальной диктатуры он не ждал уже ничего. Она была для философа последним оружием, которое следовало применить в мировой политической битве

Шмитт пережил множество политических и институциональных перемен в жизни страны и своей собственной. Во время нацистского режима он вступил с ним в сотрудничество, продолжая преподавательскую и консультационную работу, но затем был обвинен в «неискренности» и приспособленчестве и отлучен. В академических кругах особенно ценились и продолжают цениться его глубокие познания в европейской политической и правовой мысли, а некоторые обобщения и выводы из его аналитических исследований используются не только консерваторами, но также либералами и социалистами.

Фридрих фон Хайек (1899—1992) — относится к числу философов неолиберального консервативного течения, вынужденного в новых исторических условиях полемизировать не только с крайностями индивидуалистического или демократического либерализма, но также с теорией и практикой современного социализма. Он родился в Австрии, но все свои основные политико-философские и иные работы опубликовал на английском языке, из которых самой фундаментальной стала «Конституция свободы» (1960). В 1974 г. был удостоен Нобелевской премии в области экономики.

Самым характерным в его правовых и политических ориентациях стал антиэтатизм как отрицание планово-централизованного государственного вмешательства в экономику и политику. Во всем остальном он почти всецело разделял идеи и ценности индивидуальной свободы, господства права, свободного рынка и правового государства.

Существенно также его стремление выявить взаимосвязи экономики и права, сходство их регулятивных средств и т. д. Один из самых распространенных упреков в адрес конкуренции, замечает он в этой связи, состоит в том, что она «слепа». В этой связи он напоминает, что у древних слепота была атрибутом богини правосудия. «И хотя у конкуренции и правосудия, быть может, и не найдется других общих черт, но одно не вызывает сомнений: они действуют, не взирая на лица. Это значит, что невозможно предсказать, кто обретет удачу, а кого постигнет разочарование, что награды и взыскания не распределяются в соответствии с чьими-то представлениями о достоинствах и недостатках конкретных людей, так как нельзя заранее сказать, принимая закон, выиграет или проиграет конкретный человек в результате его применения. И это тем более верно, что в условиях конкуренции удача и случай оказываются порой не менее важными в судьбе конкретного человека, чем его личные качества, такие как мастерство или дар предвидения» (Дорога к рабству, 1944).

Главным и определяющим в его конструкциях права и государства стало истолкование особенностей роли и типа порядка, возникающего в результате свободного обмена товарами и услугами в обществе с рыночной экономикой. Сам Хайек считал себя продолжателем традиции Д. Юма в этих вопросах, однако в истолковании правовых и политических правил, получающих вид правил справедливости, он в большей мере, чем его давний предшественник, озабочен необходимостью выработки приемов и средств жесткой подконтрольности процесса осуществления политической власти.

Его правила политической справедливости в этом смысле подразумевают использование очень жестких лимитов, накладываемых на осуществляемую легитимную политическую регуляцию. Расходясь с авторами «командной теории права» (Гоббс, Бентам, Остин, Кельзен и др.), Хайек отмечал, что их манера размышлений на тему права накладывает нездоровый отпечаток на теорию и практику современной демократической политики. Их главная неудача в том, что они считают возможным создание порядка путем команд со стороны верховных политических властителей, причем неважно, кто они — монархические суверены или демократически выбранные суверенные законодательные собрания. Хотя некоторые разновидности порядка действительно невозможно обеспечить без опоры на командную систему законотворчества, однако невозможно при этом считать ее ни эффективной, ни в целом выгодной или морально приемлемой. Все попытки создать порядок путем команд суверена ведут к созданию угнетательских режимов, наподобие Гоббсова Левиафана-государства или же коммунистических государств в России и странах Восточной Европы.

Однако на этой констатации Хайек не останавливается и привлекает внимание к тем опасностям, которые прячутся за более привлекательным фасадом западных государственных организаций всеобщего благосостояния, где тоже осуществляется угнетение подданных — в большей или меньшей степени. Здесь оно, как и в других случаях социального конструктивизма, влечет за собой сдерживание технологического и материального развития, однако здесь же действуют процессы спонтанного экспериментаторства, которые являются ключевыми для человеческого прогресса. С учетом этого обстоятельства Хайек утверждал, что так называемое социальное государство точнее называть «благодетельной деспотией». Позитивный потенциал демократии (мирный характер разрешения конфликтов, гарантии личной свободы, более верное понимание задач общественной жизни, политическое воспитание большинства и др.) в данном случае не является достаточным и может быть сведен к минимуму правящим большинством.

Разработанная Хайеком концепция «господства правил справедливости» нацелена на исправление произошедших на его глазах искажений идеи «господства права» под влиянием командной теории права. Если в прошлом эта концепция законного правления использовалась в нарушение интересов членов общества в условиях монархической или аристократической формы правления, то в современном мире этим интересам угрожает использование этой же концепции в условиях демократических форм правительственной власти. Происходит это вследствие того, что такие формы власти обеспечивают возможности для более предприимчивых и одновременно ограниченных в своей ответственности секторов общества осуществлять власть такими способами, которые игнорируют интересы других членов данного сообщества, Против этого и направлено положение Хайека о том, что законы должны считаться легитимными лишь в том случае, когда они принимают форм

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

 

Реакционность политико-правовых учений де Местра, де Бональда, Галлера очевидна и не скрывалась самими творцами этой идеологии. Их усилия были направлены на реставрацию средневековых политических и правовых учреждений, власти и авторитета католической церкви. В соответствии с феодальными идеалами Средневековья они стремились доказать ничтожность человека перед Богом и государством, бессилие его разума, способного творить разве только зло.

Не так откровенно, но, по существу, аналогичных идей держались Бёрк и юристы исторической школы. Их идеал — не столько в прошлом, сколько в той части настоящего, которая несет на себе наибольшие отпечатки, пережитки прошлого. С откровенными реакционерами, зовущими к реставрации, Бёрка роднит ненависть к революции; вообще реакционных и консервативных идеологов объединяют своеобразные методология и теория, противостоящие Просвещению.

При всем обилии ссылок на Бога и Божий промысел реакционная идеология конца XVIII — начала XIX в. не так примитивна и догматична, как, скажем, теократические концепции Средних веков. Просвещение и революция заставили реакционеров учиться и размышлять. Как видно из изложенного, они пытались использовать для обоснования своих взглядов отдельные идеи Монтескье, терминологию Руссо и, главное, усвоили необходимость обосновывать свои идеи не только ссылками на Священное писание.

В полемике с революционными теориями реакционные и консервативные мыслители нашли ряд уязвимых звеньев в идеологии Просвещения. Основательна их критика априоризма теоретиков естественного права, полагавших, что все принципы права могут быть чисто логически выведены из природы человека вообще. В этой критике заслуживает внимания положение о зависимости права каждого из народов от его исторического развития, условий жизни, особенностей бытовых, производственных, религиозных, нравственных отношений. Это положение, как известно, обосновывал еще Монтескье, но более обстоятельно и глубоко оно развито в трудах Бёрка и исторической школы права. Определенным достижением

правоведения были мысли о границах деятельности законодателя, который всегда создает право не на пустом месте, а у конкретного народа и потому вынужден и должен считаться с традициями, нравами, историческим наследием. Верен и вывод о том, что право в целом создается не кабинетным теоретическим творчеством, а объективным процессом жизни народа и не устанавливается всякий раз заново и произвольно каждым поколением людей.

И все же и в отмеченных положениях реакционные и консервативные идеологи в конечном счете были не правы.

Они не без оснований критиковали волюнтаризм французских революционеров, их стремление решить все проблемы социальной жизни народа раз и навсегда разумным законом. Однако низвержение одной за другой всех конституций периода революции (1791, 1793, 1795, 1799 гг.) вовсе не доказывало бессилия социальной роли закона вообще. В бурных событиях революции возникал новый строй, и законодательство, то опережавшее становление нового общества, то отстававшее от него, играло значительную роль и в безвозвратном разрушении старого режима, и в создании нового. Во времена деятельности де Местра и де Бональда Гражданский кодекс 1804 г., воплотивший ряд результатов революции, стал уже непререкаемым законом, в рамках которого бурно развивались промышленность и торговля. Достаточно известно, что основные положения этого кодекса были не записью феодальных обычаев Франции, а результатом теоретического творчества юристов.

Реакционные и консервативные идеологи были правы и в том, что законодательство каждого народа должно соответствовать условиям его жизни, а не абстрактным представлениям о человеке вообще. Но критика этих абстрактных представлений в учениях реакционеров была подчинена предвзятой цели сохранить униженное положение человека вообще, свойственное феодализму. Гуманизм Просвещения вовсе не призывал к нивелировке людей и народов. Представления о правах человека разных теоретиков были разнообразны, противоречивы и порой произвольны, но провозглашенные Французской революцией Декларации прав человека и гражданина содержали главные для той эпохи общечеловеческие ценности. Абстрактность определения этих прав делала их применимыми к другим народам, поскольку давала возможность конкретизировать с учетом национальных особенностей. Именно это более всего возмущало реакционных идеологов, не способных смириться с мыслью о всеобщем правовом равенстве и свободе как зависимости только от закона.

Критика идеологии реакционных и консервативных мыслителей конца XVIII — начала XIX в. не относится к пройденным этапам истории политических и правовых учений. В последние десятилетия возникли и распространились течения неоконсерватизма и «новых правых», отрицательно относящихся к демократическим тенденциям современности. В произведениях теоретиков этих направлений непременны ссылки на авторитет Берна, де Местра, Бональ-да, Галлера. Более всего их привлекают идеи, направленные против равенства, свободы, просвещения, демократии, апология социальной иерархии, исторического застоя, политического бесправия масс, власти церкви, содержащаяся в трудах реакционных и консервативных мыслителей конца XVIII — начала XIX в.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

 

  1. Ачкасов В.А. «Взрывающаяся архаичность»: традиционализм в политической жизни России». СПб., 1997.
  2. Берк Э. Размышления о революции во Франции // Правление, политика и общество. Сборник произведений. М., 2000.
  3. Вязовик Т.П. О взаимодействии традиционалистских и либеральных интенций в идеологии российского самодержавия // Философия и социально-политические ценности консерватизма в общественном сознании России (от истоков к современности). Сборник статей. Выпуск 1. / Под ред. Ю.Н. Солонина. — СПб.: Издательство Санкт-Петербургского государственного университета, 2004. 
  4. Гаджиев К.С. Политическая наука. М., 2005.
  5. Галкин А.А., Рахшмир П.Ю. Консерватизм в прошлом и настоящем. М., 1987.
    
  6. Григорьян Б Т. «Просвещенный» консерватизм // Вопросы философии. — 1979. № 12.
  7. Дегтярева М.И.
    Понятие суверенитета в политической философии де Местра // Полис. 2001. №3.
  8. История политических и правовых учений / Под ред. О.Э. Леста.–М.: ИКД «Зерцало-М», 2005.
  9. История политических учений. Вып.1 / Под ред. проф. О.В.Мартышина. М., 2002.
  10. История политических и правовых учений / Под общ. Ред. В.С. Нерсесянца.–М.: Норма, 2007.
  11. Историческая школа юристов, ее происхождение и судьба: Опыт характеристики основ школы Савиньи в их последовательном развитии / П. Новгородцев. М., 2000.
  12. Русский консерватизм: проблемы, подходы, мнения. «Круглый стол» // Отечественная история. 2001. №3.
  13. Мангейм К. Диагноз нашего времени. М., 1994.
  14. Мангейм К. Консервативная мысль // Социологические исследования, 1993, №1.
  15. Местр Ж. де. Петербургские письма. СПб, 1995
  16. Местр Ж. де. Рассуждения о Франции. М., 1997
  17. Местр Ж. де. Санкт-Петербургские вечера. СПб, 1998
  18. Консерватизм в России («Круглый стол») // Социальные исследования // 1993. №1. С. 43-61
  19. Пияшева Л.И. Экономическая сущность неоконсерватизма // Рабочий класс и современный мир. 1988. №3.
  20. Политология / Под ред. В.С. Решетникова. Минск, 2000.
  21. Ростиславлев, Д. А. Теория конституционного общества Л. де Бональда / Д. А. Ростиславлев // Право и права человека. Книга 7. -М. : Логос, 2004.
  22. Русский консерватизм: проблемы, подходы, мнения. «Круглый стол» // Отечественная история. 2001. №3.
  23. Сапрыкин Д. Карл Шмит: философ-радикал // Русский журнал. 2001. №1
  24. Сокольская И.Б. Консерватизм: идея или метод // Полис, 1998. №5. С. 49-50.
  25. Сокольский С.П. Консерватизм, либерализм, социализм… // Мировая экономика и международные отношения, 1992. №8.
  26. Словарь русского языка в 4-х т. 3-е изд. М., 1988. Т. 2.
  27. Федорова М.М. Консерватизм как течение общественной мысли и фактор общественного развития (Материалы «Круглого стола») // Полис, 1995. №4.
  28. Федорова М.М. Модернизм и антимодернизм во французской политической мысли XIX в. М., 1997.
  29. Френкин А.А. Западногерманские консерваторы: кто они? М., 1990.
  30. Шацкий Е. Утопия и традиция. М., 1990.
  31. Шмитт К. Левиафан в теории государства Гоббса. Берлин, 1938
  32. Шмитт К. Политическая теология. Сборник. — М.: КАНОН-пресс-Ц, 2000.
  33. Шмитт К. Понятие политического // Вопросы социологии. 1992. № 1.
<

Комментирование закрыто.

MAXCACHE: 1.05MB/0.00049 sec

WordPress: 22.34MB | MySQL:119 | 1,848sec