ЦИВИЛИЗАЦИЯ ЗАПАДА И ВОСТОКА: ГРАНИ СОПРИКОСНОВЕНИЯ

<

120514 1140 1 ЦИВИЛИЗАЦИЯ ЗАПАДА И ВОСТОКА: ГРАНИ СОПРИКОСНОВЕНИЯ Актуальность темы исследования определяется следующими положениями. Все большее число людей осознает, что приобщение к историческому прошлому – это не только знакомство с шедеврами мировой цивилизации, уникальными памятниками древнего искусства, не только школа воспитания, но и нравственности и художественного, неотъемлемая часть современной жизни, в определённой мере оценка настоящего и даже «открытие» будущего. Это обуславливает необходимость исторических исследований прошлого. Конечно, изучение древнего мира проводится не из простого любопытства. Исторические события взаимосвязаны и оказывают большое влияние друг на друга.

Сущность и структура проблемы Запад-Восток: радикальные технологические прорывы одних народов и архаичность других; закат сверхдержав и восход новых национальных государств; крах традиционных ценностей и рождение новых.

Долгое время Запад противостоял Востоку, однако исследования выявили, что это не так – эти культуры и философии мировоззрения происходят друг из друга и дополняют друг друга. Восток созерцателен и пассивен, держится на коллективном и общественных началах. Запад практичен, рационален, индивидуален.

Развитию цивилизаций сопутствуют свои противоречия и проблемы, которые в конечном счете приводят цивилизации к неизбежному старению и гибели или к смене одних другими. В этом смысле нет абсолютно никаких оснований считать развитие земной цивилизации исключительной. Жизнь – это не столько форма существования материи, сколько одна из форм самоорганизации материи. Для образования биологических видов, в том числе и человека, не потребовались особые компоненты или вещества. Любое становление – это процесс самостоятельного творения. Можно утверждать, что наша цивилизация – не единственная и не уникальная в просторах Вселенной, а ее теперешняя стадия – это лишь мгновение в бесконечных изменениях.

Цивилизацию можно определить как культурную общность наивысшего ранга, следующую ступень составляет уже то, что отличает род человеческий от других видов живых существ. Цивилизации определяются наличием общих черт объективного порядка, таких как язык, история, обычаи, институты, – а также субъективной самоидентификацией людей. Культурная самоидентификация людей может меняться, и в результате меняется состав и границы той или иной цивилизации.

Цивилизация может охватывать большую массу людей – например, Китай: «Это цивилизация, которая выдает себя за страну» (Л.Пай). Цивилизация может включать в себя несколько наций-государств, как в случае с западной, латиноамериканской или арабской цивилизациями, либо одно-единственное как в случае с Японией.

Цивилизации могут смешиваться, накладываться одна на другую, включать субцивилизации. Несмотря на все это, цивилизации представляют собой определенные целостности. Границы между ними редко бывают четкими, но они реальны. Цивилизации динамичны: у них бывает подъем и упадок, они распадаются и сливаются и исчезают, их затягивают пески времени.

По мнению О.Шпенглера развитие народа есть развитие его культуры, основы их могут быть разнородны и даже противоположны. Каждая культура есть неповторимое, уникальное и замкнутое образование. Он рисует образы 8 существовавших на земле культур: египетской, вавилонской, индийской, китайской, греко-римской, византийско-арабской, западно-европейской и культуры майя, каждая из которых обладает своим философским мировоззрением. Во введении к «Закату Европы» полагает, что из названных культур продолжает существование только западно-европейская, которая вступила в фазу завершения и упадка, заката.

Европейская цивилизация стала ключевой частью современной культуры, современных философских концепций, на которых основана технология, система образования, взгляды на мир, на человечество, общество. Именно она определяет стиль жизни, который предлагается всему миру как образец.

Задачи исследования – проанализировать грани соприкосновений цивилизаций и культур Запада и Востока, особенности философских концепций Запада и Востока; охарактеризовать и выявить особенности взглядов на личность с позиции восточной и западной культур; исследовать особенности восточной цивилизации в культуро-философском аспекте; выявить насколько произошло взаимопроникновение культур Запада и Востока.

Методы исследования – проблемно-аналитический, историко-логический.

Теоретической базой исследования послужили работы таких авторов Алпатов Н.В., Алексеев В.М., Волков И.М., Гессе Г. Грант Нейл., Григорьева Т., Ольденбург С. Ф., Кара-Мурза С.Г., Крорсунцев И.Г., Кузнецов В.И., Лось В.А., Моисеев Н., Назаретян А., Никольский М., Пиотровский Б.Б., Пугов С., Пузаченко Ю., Петросян А.Э., Топоров В.Н., Хантингтон С., Удальцова З.В., Уолш Р., Чернышев А.Г., Шпенглер О., Юнг К., Ясюков М.И. и др.

 

 

1.1. Разделение между Востоком и Западом

 

Разделение культурно-философских концепций на западные и восточные подразумевает не только их географическое расположение, но и различную ментальность населяющих эти территории народов, то есть различие в характеристике способов и методов познания мира, научных, религиозных, художественных, эстетических и духовных ценностей, основных мировоззрений, общественно-экономических и политических структур.

Под понятием «Запада» в современной культурологии1 подразумевается культура Америки и Европы, под «Востоком», соответственно культуры стран Центральной, Юго-Восточной Азии, северной Африки, стран Ближнего Востока. В средние века это разделение немного отличалось в зависимости от того, рассматривался этот вопрос с евроцентристской или общемировой точки зрения. Для евроцентристской оценки Восток подразумевал культуры Византии, Египта, Сирии и Палестины, под Западом подразумевались культуры развитых государств Европы – Франции, Италии, Германии, Англии, Испании. Для мировой культуры Восток – это в первую очередь, Япония, Китай, Индия, Персия. К западным относят европейскую культуру и преемственную ей византийскую.

Философия и культура Запада и Востока во многом различны и даже противоположны, и можно выделить присущие им черты.

Западная философия представляет собой философию, ориентированную на динамический образ жизни, ценности технологического развития, совершенствование общества и культуры, бурное развитие всех сфер человеческой деятельности. Приоритет инициативы, идея значимости личности, творческое ее развитие лежат в основе западного общества. Социальная динамика западной культуры волнообразна и неравномерна. Продвижение от старого к новому протекает как ломка устаревших систем ценностей, политических и общественно – экономических структур. Запад, являясь носителем творческого начала, постоянного поиска, бунта и перемен и, в то же время, проявляя стремление к постоянному, всестороннему познанию окружающего мира и Вселенной чаще занимает сторону земного материалистического бытия, тем самым, разрушая гармонию, постоянство и органичность собственной духовной и материальной жизни, ее устоев, канонов и устоявшихся норм.

Нельзя не отметить важную черту западного менталитета – его склонность к научным методам познания и исследования окружающего мира. Наука запада направлена на создание сложных сетей методологических исследований и экспертиз, окутывая которыми объект своего изучения она понимает его и его природу.

Судзуки Д. пишет: «Какими бы мелкими не были ячейки сети, пока есть сеть, имеется и то, что сквозь нее ускользает, а именно то, что не может быть каким-либо образом измерено. Числа уходят в бесконечность, и однажды науки признаются в собственной неспособности заманить реальность в свою сеть»1. Получается, что сама жизнь – та самая тайна, для познания которой и существуют и развиваются науки и технологии обязательны выходят из под датчиков различных научных приборов, линз микроскопов, призванных ее изучать.

Восток, во многом в противоположность Западу являет собой воплощение спокойствия, непротивления. Боясь разрушить хрупкую гармонию мира, человек философии Востока предпочитает не вмешиваться в развитие мира, а стоять на стороне пассивного созерцателя течения жизни и бытия.

Восток – это некое воплощение принимающего, женского принципа-начала он никогда не отступает от существующих в духовном мире заповедей (при этом часто ущемляя существование плоти, но при этом всегда стремясь к существованию гармонии и равновесию в мире). На Востоке новое не стремится разрушить и опровергнуть устоявшееся старое, нажитое веками, а органично вписывается, дополняя его. В отличие от западной философии, направленной во вне, восточная стремится погрузиться во внутренний мир человека2.

Большинство восточных мыслителей и философов были убеждены, в том, что усовершенствовать мир можно лишь обретя цельность и гармонию в самом себе. Если западная культура и философия выбрали путь создания техники и технологий как средства общения с окружающим миром и природой, то для восточной культуры характерно стремление к гармонии с природой, развитие естественным образом. Восток – это сжатость, глубина, тишина. Восток провозглашает принцип познания или, вернее сказать, постижения мира через отождествление, слияние с ним. Раствориться в окружающем, в Бытии, в мгновение оказаться Всем и одновременно мельчайшей частицей Всего. Ключевыми понятиями в постижении этих принципов являются «Пустота» (шуньята (санскрит.)) или «Недеяние» (увей (кит.)). Эти термины во многом характеризуют восточную культуру, восточную философию, но они отнюдь не означают полное отрицание мира и вообще отрицание чего-либо, скорее напротив: они говорят о запредельности, сверхреальности и в то же время единственной Реальности, причем неразрывно слитой с реальностью обыденной, являющейся ее истоком и устьем.

То, что для человека западной культуры, западных философских воззрений кажется самой важной частью религии – а именно структура, которая «отличает» ее от всех других религий и устанавливает является ли человек католиком или протестантом, если не считает себя тем или другим, и не соглашается с какими-то параграфами веры, — является для восточной философии самым несущественным аспектом, так как восточный человек инстинктивно стремится «отбросить все внешние различия, чтобы вновь обнаружить всех там, где все сходится в одной центральной точке» (Сатпрем).

Для того, чтобы сравнить философию запада и востока необходимо учитывать отличия по многим аспектам, то есть различия в искусстве, науке, религии, моральных устоях, политических устройствах, и других составляющих всего этого.

«Мы хотим получить ответ, почему, несмотря на то, что история человечества едина, … понятия Восток и Запад остаются в нашем представлении раздельными и в чем-то несоединимыми»1.

Основную черту, отделяющую восточный мир от западного, Джозеф Кемпбелл проводит вертикально через Иран. Этот меридиан можно считать линией культурного водораздела, по обе стороны от которой находятся две созидательные матрицы развитых культур: к востоку – Индия и Дальний Восток, а к западу – Левант2 и Европа. На протяжении всей истории эти четыре мира сохраняли каждый свои уникальные свойства – мифологию, религию, философию и идеалы, не говоря уже про образ жизни, стиль одежды и искусства.

Восточные центры, отгороженные от Запада и друг друга бескрайними горными пустынями и тысячами лет изоляции, оставались глубоко консервативными. Левант и Европа, напротив, постоянно вступали в плодотворные конфликты и торговые отношения и были настежь открыты как крупным вторжениям, так и взаимному обмену добротными товарами и идеями. Изумительные духовные и материальные свершения нынешней бурной эпохи во многом объясняются тем, что некогда крепкие стены Индии и Дальнего Востока были сперва испещрены пробоинами, а потом и вовсе разрушены. После этого, однако, мир столкнулся с проблемой, которую в мифологии олицетворяет библейское предание о строительстве Вавилонской башни, когда Господь смешал языки народов, чтобы те перестали возводить свой вечный город и рассеялись, как сказано в Писании, «по лицу всей земли». Сегодня, однако, уже нет места, в котором можно было бы спрятаться; и именно в этом, конечно, заключается особая сложность нашей эпохи.

Именно от Леванта, а точнее – от ранних храмовых городов с башнями – зиккуратов, – разрослись все ветви огромного дерева четырех главных территорий цивилизованности. Больше того, именно там зародились мифические формы общественного строя, до сих пор не позволяющие жителям Востока постичь идею по-настоящему личной жизни.

В подобном мире просто не могло быть личной жизни – только великий космический закон, властвующий над всеми и отводящий каждому свое место. Египтяне называли его Маат, а шумеры Ме; в китайском это Дао, а в санскрите – Дхарма. Единый закон не допускает личного выбора, индивидуальных желаний и даже собственных суждений. У человека просто нет повода задаваться такими вопросами: «Чем я сам бы предпочел бы заниматься? Каким мне хотелось бы стать?» Кем тебе быть, о чем думать и как поступать, определяется твоим рождением. В основе восточного мировоззрения вплоть до наших дней лежит зародившаяся в начале бронзового века идея общества как отражения космического порядка, которому обязан без рассуждения покоряться каждый, если он вообще хочет кем-то быть2.

Со времени, когда мир мыслился как Средиземноморье и «Востоком» была Персия, а о Китае существовало представление лишь как об источнике шелка, лежащем на огромном расстоянии, минула не одна историческая эпоха. Ныне понятие Запада все более склонно к перемещению за Атлантический океан, а Востока — к Японии. Так что они стали сходиться географически. Ясно, что граница Востока с Западом постепенно все отодвигалась, и пропасть между ними осознавалась все с большей четкостью.

Истоки такой точки зрения ясно очерчены: «Достижения Востока… не меньше, часто даже выше, достижений Запада, но основа их иная»1. Своеобразие Востока в том, что при незначительном развитии науки, точного знания (естественных и математических наук) он развивал духовную область и материальную культуру (опыт заменял теорию). «Восток настолько увлечен вопросами духа, что пренебрегает… материею», и потому для Запада он — «младенец и недоучка» с исключительной мощью человеческого духа; потому Запад очарован его мудростью и красотой.

Очевидно, что разделение мира на Восток и Запад произошло по инициативе последнего: когда европейцы осознали территории, лежащие к Востоку от Европы, как неевропейские. Это подтверждено и материалом публикации в первом выпуске средневековых паломничеств на Восток.

Обособление Востока от Запада носит иной характер. Эта проблема «разумного» заимствования представлена публикацией отрывков из Абу Хаййана ат-Таухиди. Главное для него — проблема культурного синтеза; сопоставление двух традиций: восточной арабо-мусульманской и западной, греческой, имеет целью поставить последнюю на службу первой в рамках мусульманской образованности. Греческая культура, пишет Абу Хаййан, полезна, но недостаточна, поскольку греческий язык является носителем прежде всего логики именно этого языка. Приоритет отдается собственному методу арабской науки: основания для рациональных рассуждений заданы нерационально (определены традицией, коренящейся в откровении, и имеют абсолютный характер).

«Представим себе диспут между европейской и индийской философией – ни одна из сторон не в праве будет претендовать в нем на исключительную правоту. Обе являются хранительницами бесценной сокровищницы идей. Но обеим необходимо возвыситься над всеми прошлыми историческими различиями, выработать образ мыслей, единый для всего человечества»2

 

1.2. Религиозное противостояние Востока и Запада

 

В начале XX века едва ли кто-то в Европе мог предположить, что и через полвека, и через век образованные люди все еще будут размышлять о религии. Тогда никто не сомневался. Что в будущем с религией будет навсегда покончено. Главное место уже заняли наука и разум. В литературе тон задавали ранний Олдос Хаксли с его «Контрапунктом», Бернард Шоу, Герберт Уэллс и прочие рассудительные авторы. Но именно тогда, в разгар оптимистической веры в силу разума, демократии и социализма, вышла тревожная работа – «Закат Европы» Освальда Шпенглера. Именно в то счастливое время начали появляться и другие книги совершенно неожиданного содержания: «Волшебная гора» Томаса Манна, «Улисс» Джеймса Джойса, «В поисках утраченного времени» Марселя Пруста и «Бесплодные земли» Томаса Элиота.

Если судить по успехам литературы, те годы были поистине триумфальны. Однако некоторые авторы, казалось, пытались предупредить нас, что, несмотря на торжество разума и прогрессивные политические достижения, озарившие светом самые мрачные уголки Земли, в сердце западной цивилизации гибнет что-то очень важное. Самым неутешительным среди подобных предостережений и провозвестий были раздумья Шпенглера, основанные на идее органической схемы жизненного пути цивилизации – морфологии истории. Его мысль сводилась к тому, что у каждой культуры есть пора юности и период расцвета, после чего начинаются годы шаткой старости и попытки сберечь себя рациональным планированием, прожектами и жестокой организацией; несмотря на все усилия, завершается это немощью, оцепенением – тем, что Шпенглер именовал «феллахенизмом», – и, наконец, полной безжизненностью1. Больше того, по мнению Шпенглера, именно в те годы Европа оказалась на пороге перехода от эпохи Культуры к периоду Цивилизации, то есть от юношеской непосредственности и удивительных творческих задатков к неопределенному возрасту тревог и напускных надежд – иными словами, к началу конца. Шпенглер искал аналогии в античном мире, и, по его утверждению, наша эпоха соответствовала концу второго века до нашей эры, когда бушевали Пунические войны, культурным мир Греции скатывался к эллинизму, расцветало римское военизированное государство, самодержавие и то, что сам Шпенглер назвал «второй религиозностью» — политика, основанная на подаче хлеба и зрелищ толпам жителей гигантских городов, а также всеобщая грубость и жестокость в искусстве и досуге.

Этот тяжкий переломный период по мнению Шпенглера может принести и положительное, утверждая, что в такие, как наша, эпохи перехода от культуры к цивилизации происходит отмирание и отбрасывание культурных форм. Развивая идею Шпенглера, можно заключить, что в настоящее время западный человек не только отбрасывает культурные формы прошлого, но и занимается созданием новых форм цивилизации, с помощью которых удастся выстроить крепкое многокультурное будущее.

В те годы работал и другой немецкий историк культуры, Лео Фробениус1. Подобно Шпенглеру, он тоже рассуждал о культуре и цивилизации с морфологической точки зрения и видел в них органичный, необратимый и неотвратимый процесс. Фробениус был, однако, африканистом и антропологом, и потому в его поле зрения попадали не только развитые, но и примитивные цивилизации, что привело к идее трех принципиально различных крупных этапов, охватывающих всю культурную историю человечества. Первый этап, когда нет еще письменности, представляет собой стадию первобытной охоты, собирательства и оседлого земледелия; тянется он от самого зарождения человеческого рода вплоть до настоящего времени (в некоторых уголках земного шара).

Второй период, начинающийся примерно с 3500 г. до н.э., можно назвать эпохой «монументальных», сложных и обладающих письменностью культур: сначала Месопотамия и Египет, затем Греция и Рим, Индия, Китай и Япония, Центральная и Южная Америка, Левант и Европа (начиная с готических времен и кончая нашей эпохой).

Ныне наступает, наконец третий этап – заря многообещающей глобальной эры, в которой Фробениус видел вероятное завершение всей культурной истории человечества, хотя допускал, что она может растянуться на несколько десятков тысячелетий. Таким образом, период, который Шпенглер толковали как завершение цикла западной культуры, Фробениус считал, напротив, началом новой эпохи безграничных возможностей.

Действительно, наше время, когда прежде разобщенные культурные миры наконец-то соприкоснулись, вполне может ознаменоваться не только окончанием господства Запада, но и совершеннолетием человечества, объединенного величайшими достижениями, наукой и техникой, без которых зрелости не достичь.

Тем не менее Шпенглер и в этой области пророчит только запустение. По его мнению2, наука и техника – проявления исключительно европейского восприятия, и прочие народы позаимствуют их лишь как средства борьбы с Западом и его уничтожения. Когда же они зарежут эту курицу, несущую золотые яйца, развитие промышленности прекратится, к научным знаниям потеряют какой-либо интерес, они будут преданы забвению, что приведет к полному упадку технологии и возвращению многих народов к прежним обычаям. Таким образом, нынешний «золотой век» Европы и все, что она несет миру, — заведомо несбыточные надежды. С другой стороны, Фробениус, как и чуть ранее Ницше, видел в настоящем эпоху необратимого движения всего человечества к единому образцу жизни – переход от детских, ограниченных ступеней культурного роста к новому, общечеловеческому будущему с такими творческими прорывами и озарениями, какие сейчас просто невозможно предугадать.

Сегодня можно сказать, что общество осознает, что вступает в новую эпоху, требующую новой мудрости – причем мудрость эта связана скорее с опытом зрелого возраста, чем с поэтическими фантазиями юности. Больше того, обращаясь к религии, замечена царящая в любой великой традиции полная неразбериха: то, что прежде считалось неоспоримой истиной, теперь кажется несостоятельным.

Очевидно, однако, что религиозные брожения захватывают умы не только молодежи, но и людей среднего и преклонного возраста. Горячность эта, впрочем, имеет мистическую направленность, а самые почитаемые учителя приходят из того мира, который, как считалось раньше, безнадежно отстал от Европы с ее великим стремлением к цивилизованности и олицетворяет архаичный, давно отживший свое склад мышления. Запад наводнили индийские гуру, японские роси и тибетские ламы, а китайские книги прорицаний опережают по объемам продаж труды своих философов.

В западном прекрасном мире всеобщие религиозные символы лишились власти и рассеялись, а вместе с ними исчез и прежний уклад жизни. Многие обитатели озадаченного западного мира пустились – чаще под руководством Востока – в потенциально очень опасное и нередко опрометчивое путешествие в глубины собственной души, чтобы отыскать в ней волнующие образы, которые не в силах уже предложить утративший веру общественный строй с его несообразно архаичными религиозными институтами. Церковь сейчас настолько уступила ученым – психиатрам, что многие священники сами обращаются за помощью к психологам, чтобы научиться лучше исполнять обязанности пастырей. Волшебство традиционных религиозных символов уже не в силах исцелить и вызывает только замешательство.

На Востоке сокровенную тайну божественного ищут за пределами человеческих категорий мышления и чувств, за гранью имен и форм – и уж точно вне таких идей, как личное великодушие или мстительность, превосходство одного народа над другим, вознаграждение молящегося и истребление тех, кто бога не чтит. С точки зрения индуиста, попытки приписать непостижимой загадке антропоморфные, человеческие чувства представляет собой религию малых детей, поскольку главным признаком «зрелой» веры является постижение того, что сущность самого человека – тайна, превосходящая любые понятия, имена и формы, мысли и чувства. Это откровение и выражено в знаменитых словах, с которыми кроткий брамин Аруни обращается к своему сыну в «Чхандогья упанишаде» (ок VIII в. до н.э.): «Ты – одно с Тем, дорогой мой Шветакету» — тат твам аси

На Западе люди назвали Бога – точнее, узнали его имя из книги, дошедшей до нас из чужих мест и времен. Нас приучили верить не только в абсолютное существование этого метафизического вымысла, но и в то, что он оказывает влияние на нашу жизнь. На Востоке, напротив, основное внимание уделяют переживаниям – своим, а не чужим. Разнообразные учения указывают пути к безошибочному, все более углубленному и обостренному восприятию собственного тождества с тем, что понимается под «божественным»: сначала отождествление, а после – избавление и от него.

<

Слово «Будда» означает «проснувшийся, Пробужденный». Оно происходит от санскритского корня будх: «измерять глубину, дотягиваться до самого дна» и, кроме того, «воспринимать, постигать, приходить в себя, просыпаться». Будда – тот, кто пробудился и увидел в себе не тело, а познающего тело, не мышление, а наблюдателя за мышлением и собственным сознанием. Кроме того, он постиг, что его значимость определяется способностью излучать сознание. Кто постигнет это – обретет сознание Будды. Ошо хорошо заметил, что буддизм достигнет своей цели тогда, когда все станут Буддами.

Существуют ли на Западе такие учения? Ничего подобного нет ни в одной европейской религиозной доктрине. Согласно Священному Писанию, Господь создал мир и человека, но Бога и его тварей заведомо нельзя приравнивать друг к другу. Собственно говоря, проповедь равенства Бога и человека как раз и есть главная примета ереси. Иисус сказал: «Я и Отец – одно» (Иоан.10:30) и был распят за богохульство, а девять веков спустя за те же идеи казнили исламского мистика Халладжа. Но именно к этому сводятся представления Востока о настоящей религиозности!

Чему же тогда учат западные религии? Явно не тому, как ощутить свое равенство Богу; это напротив, страшная ересь. Западные религии объясняют, как установить и поддерживать должные взаимоотношения с названным Богом. Как же их установить? Только благодаря принадлежности к избранному сообществу, наделенному свыше уникальными правами. Ветхозаветный бог вступил в соглашение только с одной социальной группой, одним народом – иными словами, единственным, что свято на Земле. Как примкнуть к этой группе? 10 мая 1970 года, в Израиле законодательно подтвердили традиционный ответ: первейшим условием права на гражданство в этом мифовдохновленном государстве является рождение от матери-еврейки. Как достигается сходная богоизбранность в христианстве? Благодаря вочеловечению Иисуса Христа, истинного Бога и истинного Человека (что, на взгляд христианина, представляет собой поистине чудо, тогда как на Востоке настоящим Богочеловеком считается всякий, просто лишь немногие до конца сознают свое подлинное естество). С Христом нас роднит наша человечность, а его Божественность, в свою очередь, соединяет нас с Богом. Но как на деле вступают в такие взаимоотношения с единственным Богочеловеком? Путем крещения и, следовательно, духовного членства в его Церкви – опять же, благодаря принадлежности к собственному социальному институту.

А ведь главным в религии является обряд, ритуал и его символика, а где нет обряда, там слова остаются просто носителями понятий, часто не имеющих никакого смысла в современных условиях. Ритуал представляет собой упорядоченную систему мифологических символов. Участие в драматическом обряде позволяет человеку непосредственно соприкоснуться с ними, увидеть в символике не рассказ о событиях исторического прошлого, настоящего или грядущего, а откровения о происходящем здесь и сейчас, всегда и вечно. Главная ошибка синагог и церквей – в стремлении разъяснить «смысл» символов; но ценность живого обряда заключается в том, что он вызывает у каждого свои мысли, а догматы и определения лишь сбивают с толку. Вдалбливание рациональных доктрин вовсе не способствует религиозным размышлениям, но неизбежно им мешает, поскольку ощущение присутствия Бога рождается у человека только в развитии его собственного духовного начала. Какой прок в том, что твои представления о Боге – самой сокровенной и потаенной загадке жизни – описаны понятиями, которые были введены каким-то собором или Святым отцом, скажем, в пятом веке? Созерцание распятия, аромат ладана, культовые одежды, звучание слаженного напева, невнятная перекличка молитв и ответствий, слышимые и беззвучные освящения – вот что по-настоящему действенно! Но как «волнующая значимость» такого рода чудес связана с догматами соборов? Рассеиваются волшебные чары обряда…

2. анализ философский воззрений запада и востока

 

2.1. Восточный и западный взгляд на личность

 

Если  в  основе  западной  философии  лежит  самоценность личности, то в основе   восточной   –   самоценность   общины.   Личность  на  Востоке  не рассматривается  как  самодостаточная единица («Один в поле не воин»), зато община рассматривается как 

постоянная и самодовлеющая единица. Для западной ментальности всякая общность – лишь кооперация суверенных личностей.

Собственность на Западе имеет абсолютно частный характер. Собственность на  землю,  личность  раба,  средства  производства,  недвижимость, даже на корону – имела частный характер и передается по наследству в соответствии с принципами   частного   права.   Собственность   на   Востоке   размыта   и неопределенна,  собственностью  обладают  общины  и  государства,  в личном владении  собственность  могла  быть  условно  и  исключительно,  не как правило.

Правящий  класс  на  Западе  образуется по признаку собственности, в то время как на Востоке – по признаку службы государю. Если в рамках западного феодализма феодал обладал собственностью на землю, а его правовые отношения с  землепашцами  строились  с  каждым лично на основе частного права, то на Востоке  за  службу  Государству  жаловалось  право на  администрирование и получение  налога  с  общины,  которая  оставалась владельцем своих угодий. Феодал строил отношения с общиной в целом.

В силу этого западное государство основано на праве, финансах, иерархии и  имущественных  отношениях, в то время как восточное – на патерналистском обладании сувереном всех прав собственности и равном служении суверену всех и каждого, вне зависимости от ступени иерархии.

 Западная   философия   всегда   носила   индивидуалистический  характер, сосредоточивалась  на  интересе  к  личности.  Восточная философия ставила в центр  глобальные,  общественные  проблемы, всегда тяготела к мессианству и прочим формам вождизма. При этом вождь в восточном эпосе всегда трактовался не  как  личность,  а  как  функция, в то время как западный эпос предлагал всегда суверенную личность рыцаря-героя.

 Западный  приватизм всегда экстравертирован. Западный человек стремится облагородить  не  только  и даже не столько интерьер жилья, но и прилежащую территорию,  внешний  вид  дома и т.п. Азиатские культуры интровертированы, приватизм  выражается  исключительно  в интерьере, даже ближайшее окружение жилья оказывается в пренебрежении и создает впечатление разрухи.

Как  сказал  Иосиф  Киплинг,  «Запад  есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись»1.

Однако,   было   бы   неверным  полностью  противопоставлять  указанные различия,  поскольку  взаимопроникновение культур имело место на протяжении истории и в процессе переселения народов, и в процессе суверенной (в России и Японии) или колониальной вестернизации.

Тем  не  менее  культурные  различия  фундаментальны  и  вообще  говоря непреодолимы  в  течении  жизни  нескольких  поколений, а значит культурные круги   несводимы.   Отсюда   имеют  место  разные  представления  о  таких фундаментальных  вещах,  как  свободы и права человека, легитимность и т.п.

Если  западный  человек  обладая большей степенью внутренней свободы, ценит более  всего  расширение  рамок свободы самовыражения, предпринимательства, слова,  тайны  частной жизни и информации, то восточный человек, обладающий куда  меньшей  степенью  внутренней  свободы,  тяготится  излишком подобных свобод.

Различия   западной   и  восточной  ментальности  проявляются  в  эпоху модернизации  базовых обществ. Модернизированные азиатские общества в такой же  мере  отличаются  от  современных  западных,  как  различались общества традиционные.  При  этом  азиатский  путь  модернизации,  даже  в  условиях сознательной   ориентации   на   вестернизацию,  оказывается  принципиально несводимым к западным формам и тем более путям развития. Азиатское общество развивается и модернизируется на своей собственной культурной основе.

При  этом  возникающее вследствие такой модернизации общество способно обеспечить  уровень  жизни и производительности, стабильности и творческого раскрытия личности нисколько не в меньшей степени, чем современные западные общества.  Опыт удачных модернизаций – в Японии, Корее, Тайване, Сингапуре, Гонконге и т.п. – служит тому ярким примером.

В европейской философской мысли не раз высказывалась мысль о кризисе европейской культуры и цивилизации. Широко известна критика европейской культуры столь разными мыслителями, как, например, Ф. Ницше и О. Шпенглер. Особенно резко тезис о кризисе цивилизации звучал в тот период, когда в Европе «правил бал» фашизм, подавляя свободу, показывая бессилие рационалистических установок перед силой.

После поражения фашизма казалось, что кризис миновал. Однако с развитием производительных сил общества он обрел новую форму — лавинообразного нарастания глобальных проблем.

И это кризис не отдельных сторон бытия, а основных форм жизнедеятельности европейской индустриально-технологической цивилизации, идейно-мировоззренчески восходящей к греческой культуре и философии. Одновременно это кризис современного человека вообще, способа его самореализации, форм рациональности, ибо все страны мира, все народы, пытаясь достичь уровня жизни промышленно развитых стран Западной Европы и Америки, стремятся идти по их пути. Другого способа успешной самореализации современный человек не знает. Вот почему можно сказать, что современный человек, способ его бытия находятся в кризисе и это та точка, в которой «пересекаются» интересы философии, религии, науки и других форм освоения человеком природы и самого себя, осознания своего настоящего и будущего.

Философы иррационалистического направления давно заговорили о кризисе человека, культуры. Смысл кризиса они видят в том, что «люди утратили, веру как в бога, так и в самих себя, в свой разум. Они более не знают, что такое человек и какова его природа. Одни считают, что для человека нет ничего невозможного, и черпают в этом надежду. Другие делают вывод, что человеку все дозволено, и освобождают себя от всякой узды. Третьи, наконец, приходят к выводу, что все дозволено делать над человеком, в итоге — Бухенвальд1.

Осознание кризиса личности, человека, мечущегося между знанием и верой, существованием и сущностью, не привело, однако, к возвращению человека к бытию, стабильности, целостности.

Можно согласиться с тем, что «сегодня стержнем исторического развития сделалась проблема человека в ее различных измерениях: отношения человека и природы, человека и человека, личности и общества. Если эта проблема не будет решена по существу, то XXI век просто не состоится».

Тот факт, что истоки кризиса уходят в глубь истории европейской культуры, был не только отмечен, но и проанализирован, в частности, русскими философами, например П. Флоренским и Н. Бердяевым. Флоренский отметил, что уже «давно, вероятно, с XVI века, мы перестали охватывать целое культуры, как свою собственную жизнь; уже давно личность, за исключением очень немногих, не может подняться к высотам культуры, не терпя при этом величайшего ущерба». В этих условиях «попытка обогатиться покупается жертвою цельной личности». «Жизнь разошлась в разных направлениях, и идти по ним не дано: необходимо выбирать». Следствием этого явилось расщепление личности, форм ее самореализации на отдельные виды деятельности. При этом расщеплению подвергаются формы не только трудовой деятельности, но и деятельности духа. Как отмечает Флоренский: «Содержание науки чужой специальности давно уже стало недоступным не только просто культурному человеку, но и специалисту-соседу. Однако и специалисту той же науки отдельная дисциплина ее недоступна»1. Все это дает основание мыслителю усомниться в правильности самого курса цивилизации, доводящего до абсурда фрагментацию личности. Такой курс, по мнению Флоренского, привел к безвыходной ситуации, в которой культура уже не соединяет, а разъединяет людей, ибо она сама оказывается частичной и специализированной. И если по самому своему предназначению «культура есть среда, растящая и питающая личность» и «культура есть язык, объединяющий человечество», то выполняет ли нынешняя культура свою миссию? Но если, спрашивает Флоренский, «личность в этой среде голодает и задыхается» и мы находимся в «Вавилонском смешении языков, когда никто никого не понимает и каждая речь служит только, чтобы окончательно удостоверить и закрепить взаимное отчуждение»2, то не свидетельствует ли это о тупиковом характере развития цивилизации? Глубину кризиса подтверждает то обстоятельство, что отчуждение затрагивает и отдельную личность. «Здание культуры духовно опустело». Человеку приходится жить в мире отвлеченных схем, «работая на цивилизацию, его губящую и его же порабощающую». Отражение этих явлений проявилось в творчестве художников-авангардистов начала XX века: абстрактные формы, нетрадиционные цветовые решения символизируют поиск новых образов взамен теряющих смысловую нагрузку.

Вместе с тем анализ истории науки и философии показывает, что специализация в естественных и общественных науках, их дифференциация, равно как и их интеграция, по-своему логичны и естественны, ибо ведут в глубь изучаемого объекта, позволяя исследовать тончайшие процессы природного и социального бытия.

Однако распространение этой тенденции на философию и культуру в условиях преобладания в культуре позитивистских, сциентистских умонастроений опасно, ибо философия выступает интегрирующим ядром культуры. В этих условиях появление философии права, философии науки, философии политики, философии искусства и т. д. — при игнорировании решающей роли философии — ведет к потере целого, сути, бытия и в конечном итоге — человека. Разумеется, определенная специализация философской мысли допустима и оправдана, но только в том случае, если не теряется из виду главное — человек, если не происходит потеря конечной цели и вслед за расщеплением философии не следует расщепление личности, ее атомизация.

Западная цивилизация смотрит на мир вообще и на конкретные объекты в частности с точки зрения их полезности, практической значимости, тогда как для более целостного восприятия мира и «бесполезные» вещи не менее важны и ценны. Чтобы человек мог выйти из кризиса, он должен изменить доминирующую установку: «предмет дорог, самоценен, потому что полезен».

Европейская индустриально-техническая цивилизация, достигшая значительных успехов, стремится завоевать планету не только технологически, но и мировоззренчески. Между тем односторонность развития европейского человека, превращающая все сущее не только в объект рационализации и познания, но и обладания, и потребления, сегодня очевидна многим мыслителям, в том числе и европейским. Именно это лежит в основе юнговского замечания «мы стали богатыми в познаниях, но бедными в мудрости», а также хайдеггеровской метафоры «наука не мыслит».

Европейская традиция сближает свободу и индивидуализм, заботится в первую очередь о том, чтобы выработать систему правил, обеспечивающих индивиду формальное право жить там, где хочется и как ему хочется, не придя в противоречие с формальным правом. Свобода — решающая ценность. Свобода духа — необходимая предпосылка всех остальных форм свободы. Однако в новых условиях вслед за Бердяевым можно поставить вопрос: «для чего, во имя чего должно было совершаться освобождение? Этого не знает дух нового времени». Даже если не соглашаться с Бердяевым, что «нельзя освободить человека во имя свободы человека, не может быть сам человек целью человека», то и тогда правомерен вопрос: можно ли считать освобождением систему социальных отношений, подрывающих природные основания человеческого бытия? Не пора ли, пока не поздно, осознать, что демократия в новоевропейском смысле исчерпала себя, ибо индивидуализм, свобода и демократия, «раскрепостив» потенциальные возможности личности, способствовали наступлению сегодняшней экологической ситуации? Ведь прав Бердяев, когда утверждает, что «индивидуалистическая цивилизация XIX века с ее демократией, с ее материализмом, с ее техникой, с общественным мнением, прессой, биржей и парламентом способствовала понижению и падению личности, отцветению индивидуальности, нивелировке и всеобщему смешению».

Переживают кризис не какая-то отдельная форма сознания и тип деятельности, а все формы осмысления человеком самого себя, своих целей и форм их достижения, ибо и наука, и философия, и мораль, и религия были ориентированы на познание природы, человека, общества самих по себе, на неограниченное освоение человеком природы вне учета ее возможностей обеспечить такую прогрессистскую установку. Переживают поэтому кризис исходная парадигма социума, его самосознание, ибо индивидуализм, индустриализм и демократия в той форме, в которой они получили распространение в западной культуре, не справляются с углубляющимися глобальными проблемами.

Человек и общество в этой культуре попали в зависимость от индивидуализма, стремящегося удовлетворить любые желания, не нарушающие формально законы, за счет природы и других людей. Никакой легитимизм не спасает от власти денег. Бердяев оказался прав, когда поставил свой диагноз: «Индивидуализм, атомизация общества, безудержная похоть жизни, неограниченный рост народонаселения и неограниченный рост потребностей, упадок веры, ослабление духовной жизни — все это привело к созданию индустриально-капиталистической системы, которая изменила весь характер человеческой жизни, весь стиль ее, оторвав жизнь человеческую от ритма природы».

История до сих пор, к сожалению, подтверждала справедливость утверждения А. Тойнби о том, что «тезис о единстве человеческой культуры — ошибочная концепция». Между тем, по мнению П. Тейяра де Шардена, «народы и цивилизации достигли такой степени периферического контакта, или экономической взаимозависимости, или психической общности, что дальше они могут расти, лишь взаимопроникая друг в друга».

«Сосредотачиваясь, углубляясь, замыкаясь в самом себе, созидался человеческий ум на Востоке; раскидываясь вовне, излучаясь во все стороны, борясь со всеми препятствиями, развивается он на Западе».

По мнению швейцарского психолога Карла Юнга, в чьих работах понятие «индивидуация» обозначает психологический процесс обретения индивидуальной целостности. Юнг высказывает мысль о том, что в нынешней жизни общество требует от каждого из нас исполнения определенной социальной роли и, вообще говоря, непрерывное разыгрывание ролей является неотъемлемым условием нашего существования в этом мире. Такие роли Юнг называет персонами. Чтобы сосуществовать с другими людьми, приходится надевать ту или иную маску; и даже тот, кто решил отказаться от всякой маски, фактически надевает что-то вроде маски отказа.

Для того чтобы пережить, говоря по-юнговски «индивидуацию», то есть перейти к образу свободной личности, необходимо знать, как и когда необходимо надеть и снимать маски различных социальных ролей. Маски предопределяют определенные суждения и нравственные ценности, гордость, честолюбия и тягу к успеху. Они могут требовать даже безрассудных страстей. В конечном счете, каждая жизнь представляет собой постижение целого, то есть самого себя, и по этой причине такое постижение можно назвать индивидуацией. Жизнь сводится к постигающим ее носителям индивидуальности, без них она просто немыслима. Но каждому носителю отведена индивидуальная судьба и место назначения, и само постижение этого придает жизни смысл.

Эта концепция прямо противоположна идеалу, навязанному всем – даже великим святым и мудрецам – на Востоке, где безраздельно властвует уверенность, что человек должен до конца отождествиться с отведенной ему маской социального положения, а после, когда все обязанности, соответствующие этой роли, безукоризненно исполнены, исчезнуть, или, пользуясь известным сравнением, раствориться, словно капля, в океане всеобщего. В противоположность обычной для Западной Европы идее – что именно индивидуальная судьба и характер, потенциально данные каждому человеку, представляют собой «смысл» и «исполнение» его единственной жизни, – на Востоке центром внимания остается не отдельная личность, а, как любят повторять современные коммунистические деятели, установленный общественный строй. Для Востока важнее уникальная творческая индивидуальность, ее обуздание посредством отождествления с локальным общественным архетипом и одновременно подавления любых порывов души к обособленной жизни. Просвещение сводится к навязыванию определенных доктрин, либо, как принято говорить сегодня, промыванию мозгов: браману надлежит быть браманом, башмачнику – башмачником, солдату – солдатом, жене – женой. И ничем иным, не больше и не меньше.

Так же, как и демографический образ правления, восточный человек не свободен, а обязан. Причем обязанностью этой не тяготится, а признает ее вполне естественной. Обязан соблюдать традиции, ритуалы, системы подчинения (родители – дети, муж – жена, вышестоящий – нижестоящий). Долгом этим связаны все, от государя до самого последнего из его подданных. Человек обязан жить строго определенным образом, в противном случае лучше ему умереть. В этом плане показателен пример японских самураев — военного сословия. При любом нарушении самураем «кодекса чести» он обязан был покончить жизнь самоубийством, сделав себе харакири. Кодекс самурайской этики требовал быть первым «всегда и везде» и особенно на поле боя. Эти требования можно было выполнить на начальном этапе формирования самурайства, когда шла междоусобная война, ими руководил здоровый, полнокровный инстинкт жизни.
В более позднее время, когда шла главным образом борьба сюзеренов и доминировали их интересы, правящий феодальный слой старательно воспитывал в своем рыцарстве героику смерти, в частности — этику и эстетику самоубийства. К XIV веку окончательно был выработан японский национальный способ самоубийства — сэппуку или харакири. Однако личный героизм, жажда подвига и славы, достигаемой такими разнообразными путями, не являлись в феодальных условиях самоцелью. Господствующая идеология подчиняла это высшим целям, вернее — одной высшей цели, покрывающей собой, в сущности, все содержание общественной и личной морали самурая, а именно — верности. Буддизм в формировании сознания японского рыцаря играл далеко не последнюю роль, а именно религиозно обосновывал их действия. В свою очередь католическая церковь в Европе играла в придачу организатора военных походов (крестовых), к чему обязательно прилагалась идеологическая подоплека. Вообще, бусидо является ностальгией современных японцев по славному прошлому, как и у европейцев по временам рыцарства, но в то же время кодекс положил основу особенного чувства японского патриотизма на перекрестке Востока и Запада.

Социально-экономические и политические причины в процессе феодального развития обусловили закономерный характер появления самураев, которые стали костяком сюзеренно-васалитетной системы и государственной структуры. Самурайство как и рыцарство стало символом средневековой эпохи, но эти два явления отразили контраст и взаимное дополнение Востока и Запада. Вышеназванные сословия были субстратом средневековых идей, неподдающихся унификации, а только особенностям человеческого мировоззрения, где сочетались крайний рационализм и высокие чувства преданности и чести. Такое уникальное сочетание прослеживается в соприкосновении Японии с восточным и западным пониманием человека, общества и жизни человека в обществе.

Таким образом, человек на Востоке был не волен ни жить, ни умереть иначе, чем по установленному обычаю.

В таких условиях личность никогда не увидит в себе ничего кроме более-менее успешного исполнителя совершенно стандартной роли. Любые черты уникального характера, какие могли проявляться в раннем детстве, уже через пару лет полностью исчезают и сменяются чертами социального архетипа, казенной формой, призрачной личностью, «высокомерным ничтожеством». В подобном обществе образцовым учеником является тот, кто без лишних вопросов исполняет любые указания и, руководствуясь похвальной добродетелью несгибаемой веры в правоту наставника, жадно впитывает не только уже разжеванные знания, но и манеры, суждения и общий образ учителя, в который ученику предстоит превратиться – и здесь слово «превращение» следует понимать буквально, так как от прежнего ученика не останется ничего, никакой личности в западном смысле – никаких собственных мнений, предпочтений и антипатий, мыслей и целей.

Центром же европейского внимания является личность, которая рождается и живет лишь единожды; уникальные желания, мысли и поступки делают ее непохожей на всех остальных. С другой стороны, на бескрайних просторах Востока – в Индии, Китае, Корее, Японии, Тибете – живое существо воспринимается как бесплотный чужеземец, который задерживается на Земле «проездом» и постоянно меняет наряды. «Ты – не твое тело. Ты – не твое «я». Пойми, что все это иллюзорно».

Последствия этой основополагающей разницы между восточными и европейскими взглядами на личность затронули все сферы общественной жизни и нравственности, а равно и психологические, космологические и метафизические представления. «Эта объективная Вселенная, — сказано, например в одном санскритском тексте, — совершенно нереальна. Столь же нереально и «я», чей срок существования, очевидно, — лишь краткий миг… Перестань отождествлять себя со сгустком плоти, грубым телом, и с эго, телом тонким; ведь оба они – в воображении ума… Уничтожив своего врага, эгоизм, могучим мечом Самосознания, вольно насладись непосредственным блаженством своего истинного царства – величием Я, которое есть Всё во Всём».

Вселенная, от которой нам, таким образом, следует обособиться, должна быть понята как извечно возникающее и пропадающее в повторных циклах, подобно сну, иллюзорное видение. Когда приходит такое прозрение и человек исполняет любую роль без участия эго, без каких-либо желаний, надежд, страхов, наступает освобождение от непрестанного круговорота бессмысленных перевоплощений. Считается, что вследствие наших поступков в прежних жизнях, нынешняя, начинается как бы с того же самого места, но для его точного определения не требуется участия какого-либо бога-судьи. Все решается само собой – меряется духовным весом перевоплощающейся монады. Только от этого зависит общественное положение человека, предписанный образ жизни и все прочее, что будет приносить ему радости и страдания.

Принципы личности, открытого мышления, свободы воли и самостоятельных поступков в этих обществах вызывает только отвращение и отбрасывается как противоречащее всему естественному, благому, настоящему. По этой причине индивидуация, которая, по Юнгу, представляет собой идеал душевного здоровья и благополучия взрослой жизни, Востоку просто не понятна.

На Западе боги и люди не воспринимаются просто как отдельные грани единого безличного Бытия всего сущего, пребывающего за пределами имен и форм. Люди и боги начали различаться по естеству. Стали едва ли не противоположностями, причем человек оказался в положении подчиненном. Больше того, наделенный личностью бог занял место не ниже законов Вселенной, а над ними. Если по ранним представлениям боги были чем-то вроде космических чиновников и, подобно людям, руководствовались в своих делах и обязанностях великими естественными законами Вселенной, то теперь появился Бог, который сам решает, как должны выглядеть законы. Акцент смещается с непреложного всеобщего закона на личность и ее прихоти: отныне бог вправе менять свои намерения и делает это довольно часто.

Особенность Леванта заключается в подчеркнутой покорности людей воле божьей, в каких бы капризах она не проявлялась. Основная мысль сводится к тому, что Бог даровал запечатленное в книге откровение, и каждый обязан его читать и почитать, никогда не подвергать сомнениям, только верить и подчиняться, а от того, кто пренебрегает священной книгой или отрицает ее, создатель просто отвернется. Таким образом, многие большие и малые народы, а подчас и целые континенты населены нечестивыми безбожниками. Действительно, всем крупным религиям, зародившимся в районе Леванта – зороастризму, иудаизму, исламу и христианству, — свойственна идея о том, что на свете есть только один народ, получивший Слово, единственная верная традиция, а ее представители, следовательно, образуют один исторический организм; подразумевается, однако, уже не то природное, космическое единство, идея которого характерна для древних и нынешних восточных мифологий, а наделенный сверхъестественной силой, исключительный общественный институт со своими собственными, подчас на удивление неестественными законами. В Леванте главным героем является не отдельный человек, а благословенный, богоизбранный народ или Святая Церковь, где личность может рассчитывать только на роль рядового члена. Христианин, например, благословлен уже потому, что крещен и принадлежит церкви, а иудей не должен забывать, что у него есть обязательства перед Яхве в силу самой тайны рождения от матери – еврейки.

Поразительным свидетельством глубочайших трудностей, которые испытывали европейцы, когда пробовали совместить общинные идеи Леванта с исконным чувством значимости личности у греков и римлян, кельтов и германцев, может послужить католическая доктрина о двух судах, ожидающих душу в загробном мире. Первый, «частный» суд происходит сразу после смерти; на нем каждому человеку в отдельности определяют награду или искупительную кару. Второй, «всеобщий» суд состоится, когда наступит Конец Света; всех, кто когда-либо жил на Земле, соберут вместе и будут судить открыто – вероятно, для того, чтобы Промысел Божий, который в земной жизни частенько вынуждает хороших людей страдать, а злодеям дарует благоденствие, мог, наконец, наглядно явить всему человечеству свою непогрешимую справедливость.

 

2.2. Особенности философии Востока

 

В устойчивости Восточной цивилизации и состоит первая особенность Востока. Запад движется вперед как бы рывками. И каждый рывок (Античность, Средневековье и т.д.) сопровождается крушением старой системы ценностей, а также политических и экономических структур. Развитие Востока, напротив, предстает как сплошная линия. Новые веяния здесь не разрушают устои цивилизации. Напротив, они органично вписываются в старое и растворяются в нем.

Восток очень гибок, он способен вобрать и переработать многие чуждые себе элементы. Так, по замечанию одного из крупнейших востоковедов, нашествия «варваров» не только не уничтожили китайское государство, но даже не прервали его существования… И в северной части страны, где образовались «варварские» королевства, они очень скоро перестали быть таковыми, превратившись в те же китайские. Коренное население этой части страны ассимилировало пришельцев и привило им свою цивилизацию.

Кроме того, в отличие от Европы, на Востоке сосуществовало множество религий, и даже ислам, непримиримый в отношении западного христианства, довольно спокойно уживался с традиционными восточными верованиями. Таким образом, какие бы потрясения не происходили, основы цивилизации оставались незыблемыми.

Второй важной особенностью Востока является то, что общество здесь не утеряло связи с природой.

Любимым доводом европейских колонизаторов в пользу завоеваний было утверждение, что они облагодетельствовали людей Востока тем, что те были неспособны создать сами (машинами, новейшим оружием и т.д.). Обычно в этом видят лишь примитивную попытку оправдаться. Однако большинство европейцев были в свое время свято в этом убеждены. И разгадка данного феномена – в принципиальной разнице психологии представителей двух цивилизаций.

Европейцы в своем развитии пошли самым простым путем. Свое несовершенство и слабость перед силами природы они начали возмещать созданием громоздких машин. Они резко выделили себя из природы, перестали чувствовать себя ее частью. Более того, природа в их понимании стала чем-то вроде врага. Ее надо было одолеть, победить, поставить себе на службу. Убедив себя, что человек есть венец творения и все в этом мире создано исключительно для него, европейцы принялись перекраивать природу на свой лад и расхищать ее богатства, не считаясь ни с загрязнением окружающей среды, ни с другими потерями еще бы — природа ведь «не храм, а мастерская».

В отличие от европейцев человек Востока никогда не терял связи со средой обитания. Свои помыслы он направил не на создание механизмов, возмещающих собственное несовершенство, а на то, чтобы усовершенствовать свои душу и тело. Мир воспринимался им, как единое целое, и человек в этом целом не господин, а лишь одна из составных частей. А раз так, то цель человека — не вражда, а стремление быть с природой в гармонии и, познав основные ее законы, постараться не противоречить им. Так, философы Востока считали, что народы и государства должны развиваться естественным (природным) образом, беря пример с растений и животных, в жизни которых нет ничего лишнего, случайного.

Стили различных боевых искусств Востока сложились в результате наблюдений за движениями диких зверей (тигра, медведя, обезьяны и т.д.) Досконально изучив окружающую среду, человек Востока знал, как она воздействует на его организм. Например, эффективность ударов (в боевых искусствах) в различные точки тела рассчитывалась в зависимости от времени дня.

Люди Востока были убеждены в том, что лишь тогда человек может совершенствовать мир, когда путем совершенствования обретет гармонию и цельность в себе самом. Ибо ему полностью чужды зло и стремление разрушать.

Культура Древнего Китая достигла высокого уровня. Уже в очень давние времена ученые Китая сделали многие важные открытия в области астрономии, математики, медицины и других наук. Во 2 тысячелетии до н.э. в Китае существовала уже иероглифическая письменность. Несколько позднее были изобретены компас, а затем сейсмограф. В середине первого тысячелетия до н.э. был составлен первый в мире звездный каталог, насчитывавший 800 светил.

Третьей особенностью Востока является приверженность традиции. Традиция встречалась и в Европе, однако в цивилизациях Востока была возведена в далеком прошлом, в мифическом «золотом» веке. И все новое получало оправдание только тогда, когда можно было подыскать, что-нибудь подобное в древности.

Все здесь непрестанно повторяется, несколько видоизменяясь, но сохраняя обязательно черты сходства. Человеку европейского Средневековья в голову не могло прийти писать в стиле Гомера. А на Востоке на протяжении 3000 лет можно встретить в стихах одни и те же размеры, мелодии и т.д.

Любое неоправданное нарушение традиций (даже самых незначительных) воспринималось как сущий кошмар. Так, великий китайский философ Конфуций повествует об одном сановнике, устраивавшем «в храме танцы, в которых танцоры выстраивались в восемь рядов». Поскольку в древности такие праздники мог давать только император, Конфуций с возмущением заявляет: «Если это можно вынести, то, что же тогда нельзя выносить?!». Он же создал целую теорию (до сих пор имеющую на Востоке огромное влияние) о том, что общество должно жить по раз и навсегда установленному ритуалу поведения. Без ритуала, по его мнению, обесценивается все. «Почтительность без ритуала приводит к суете. Осмотрительность без ритуала превращается в боязнь. Смелость без ритуала выглядит грубостью». Ритуал властвует не только в человеческом обществе, но и в природе. Ему подчинены смена времен года, расцвет и увядание. Свою теорию Конфуций также воспринимал не чем-то новым, а лишь возрождением учений прежних веков: «Излагаю, но не создаю. С любовью и верой отношусь к древности».

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

3. Взаимовлияние востока и запада

 

«Главный урок библейской истории Вавилонской башни нужно видеть в выборе культурно-языкового плюрализма как нового пути человека, И на этом пути самым важным стало, помня о «своем», зная его и продолжая углублять эти знания и творить новые духовные ценности, понять «другое», оценить его, научиться жить вместе, обмениваться «своим» и «чужим», связать то и другое органически и естественно».

Культурное влияние Запада на Восток можно наблюдать на примере судьбы О.Хайяма, с восторгом воспринятого Западом и лишь после этого заинтересовавшего Восток. Специфика такой реакции западной культуры понятна, достаточно обратиться к мотивам поэзии Хайяма:

  1. мотив времени (вечного и необратимого) как потока, в котором
    свершаются судьбы материального мира, всех населяющих его предметов и существ, в том числе и человека;
  2. гедоническая формула «лови мгновение», имеющая много общего с
    этическими учениями стоиков;
  3. постоянное напоминание об ожидающей впереди смерти;
  4. необратимость жизни (анакреонтическая поэзия: пренебрежение
    житейскими мнимыми ценностями ради того, что есть в жизни истинно
    ценного, пусть даже зыбкого и преходящего);
  5. дискредитация «повальных» людских страстей, жажды богатства,
    например (также общая и для анакреонтических од);
  6. печаль и мудрость;
  7. непостоянство жизни;
  8. противостояние веры и знания;
  9. вино как средство отстранения от скорби и печали жизни (хотя более точным, думается, было бы истолкование ею в восточной традиции; как метафорическое обозначение напитка «божественной истины»).

    Как видим, интерес и заимствование друг у друга были взаимными. Тем более занятен интерес Востока к «своему», уже позаимствованному у него Западом.

    Рассмотрим также пример интереса Запада к культурному богатству Востока. Это, в первую очередь, интерес чисто этический, когда западный художник, утомленный, по Гессе, «суматошной, нервной, пресыщенной жизнью… цивилизации, одержимой болезненной страстью к морфию» обращается к высокому духу восточных религий. Вектор этой направленности на Восток очевиден: от бездуховности — к мощной этической наполненности. Три круга идей выделяет Г.Гессе в индуизме: первый — медитативный идеал йогической практики, необходимый, по Гессе, современному европейцу для духовной жизни и внутреннего совершенствования в противостоянии с жестоким практицизмом и бездушием поздне-капиталистической действительности; второй — божественное единство, лежащее в основе многообразия мира как преодоление европейского дуализма и расщепленности личности между духовным и материальным началом; третий двойственность мира и человека (биологического и социального, с одной стороны, и идеальной возможности и потенции, причастной к мировому единству, с другой). Из китайской мудрости он заимствует идею «совершенномудрого», т.е. истинного человека. Э. Паунд даже создал своего рода «эстетическую и даже общественную программу оздоровления Запада с помощью восточных лекарств», состоящую во встраивании человека в космический порядок по примеру мировоззрения древнего Китая. Этика такого выдающегося гуманиста, как А. Швейцер, сложилась на пересечении западной и восточной мысли как попытка преодолеть недостаточность той и другой и наметить путь к синтезу наиболее ценного в каждой. От европейской философии он предлагал взять оптимистический принцип мироутверждения, требующий заботы об устройстве земных дел, а от восточной — единение со всем сущим. Если следовать логике Швейцера, то получается, что западная философия занималась разработкой человеческого микрокосма, тогда как восточная — макрокосмом, что представляется весьма поверхностным.

    Другой аспект заимствования с Востока: в противоположность этическому — более касается эстетики.

    Резкий контраст западного и восточного миров произвел настолько яркое впечатление на Я. Потоцкого во время его путешествий по Средиземноморью, что он использовал эти мотивы в своих произведениях наряду с понятием человеческой культуры. Любопытно и обращение Гете к поэзии Востока: «не от слабости и бессилия и не за свежими соками…, но от изобилия, от сознания того, что все доступно ему». У Клоделя прослеживается дух культурного паломничества, он уезжает в Китай, «чтобы создать себе уединение от Европы и проникнуться новой системой познания, новой логикой искусства». Модернист же А. Арто «не хочет новой поэзии или новой науки. Он хочет преодолеть различие между тем и другим и прийти к универсальной «науке духа», некой всеобщей «науке человека», прообраз которой он видит в древних цивилизациях Востока, Центральной Америки, эзотерических традициях Запада. Исходной позицией американских трансценденталистов являлось представление о человеке как микрокосме, соотнесенном с макрокосмом Вселенной, минуя такой чисто западный институт, как общество, что также заимствовано ими с Востока. В целом же их интерес к Востоку носит характер «возвращения» к некоторым древним, вечным, общечеловеческим ценностям. Последний такой образец представлен нам в виде двух статей С.М. Эйзенштейна, который феномены дальневосточной философии расценивал и осваивал не как чуждые европейским аналогам, но как специфические варианты общечеловеческих «выразительных проявлений».

    Таким образом, тема заимствований заставляет нас обратиться к проблеме единства мира. «Я узнал и понял, что европейский мир с его знанием и культурой — только и всего что один из вариантов мировой мысли, и что китайский мир дает другой вариант, не менее мощный… Счастлив тот, кто оба мира в себе держит прочно». Такой подход к проблеме возвращает нас к версии «двух зон человеческой цивилизации», которая, разделяя восточный и западные миры, подчеркивает, что на Востоке — «тот же общечеловеческий мир, с теми же явлениями, теми же законами развития, что человек на Востоке тоже, прежде всего, человек вообще».

    Для передачи всей глубины актуальности проблематики диалога культур, необходимо обратиться к отрывку из статьи президента Исламской Республики Иран, предоставленной для публикации в «Дипкурьере НГ», которая базируется на положениях, высказанных в выступлении президента на заседании в Нью-Йорке, посвященном диалогу между культурами.

    «Миграция мыслей и взаимное воздействие культур и цивилизаций, как и миграция перелетных птиц, является естественным процессом, который продолжался на протяжении всей истории. Даже страшные события, такие, как войны, иногда, не желая того, становились способом развития культурного обмена»1. Так, например, произошло знакомство с «великими книгами», которые в истории мысли и культуры каждого народа являлись частью исторических документов и истинным источником формирования, сплочения и организации культурной жизни.

    В процессе культурного обмена перевод и составление комментариев к текстам всегда играли незаменимую роль. И сегодня мыслители и художники должны сделать одной из тем диалога методологическое прочтение и внимательный научный анализ великих книг разных цивилизаций. Перевод не обязательно толковать, как переложение с одного языка на другой. Иногда необходимо перевести текст на тот же язык, ибо язык на протяжении своего исторического развития претерпевает большие изменения в своем понятийном аппарате.

    Одним из сложнейших горных перевалов на пути диалога между культурами и философскими воззрениями Запада и Востока и является попытка диалога между двумя сторонами, одна из которых использует полностью секуляризованный язык (под секуляризмом здесь понимается полное отрицание всего метафизического, любого умозрительного религиозного опыта и веры в неизведанное), а другая применяет язык, верный священным и духовным основам жизни человека. Такой диалог нельзя назвать совершенно невозможным, ибо человек больше и шире своего языка. Именно вследствие превосходства истинного человеческого бытия над языком можно все же вести такой диалог.

    Кажется, настало время для того, чтобы современная западная цивилизация, основанная на декартовско-фаустовской трактовке бытия, прислушалась и к другим трактовкам и точкам зрения, распространенным в других интеллектуальных и культурных, философских сферах жизни человечества. Варварское разрушение природы, которое стало следствием нездорового взгляда на природу, распространившегося в последние столетия, стало угрожать существованию человечества. Если бы не было никаких философских, социальных, политических и гуманитарных причин в обоснование необходимости межцивилизационного диалога, то такой причиной могло бы стать хотя бы это плачевное состояние отношений человека и природы, которое заставило бы ученых, гуманистов и реформаторов мира уделить основное внимание такому диалогу.

    Диалог между философиями и цивилизациями подразумевает рациональный и нравственный подход сторон, чтобы произошел «обмен пониманием», а не «обмен непониманием» между участниками этого диалога. Поэтому человечество нуждается в нравственном воспитании и особом, логическом строе мысли. Так как диалог – это всегда двусторонние или многосторонние усилия, а результаты его никогда заранее нельзя предугадать, нам следует быть готовыми к чему-то неожиданному, ибо в любом глубоком и всестороннем диалоге следует ожидать проявления человеческого творческого духа.

    Влияние восточных религий и философий на Запад, влияние западных политических, культурных и экономических явлений на Восток и — «в наибольшей степени — все большее развитие международных коммуникаций и электронных средств связи, — все это превратило диалог между культурами и цивилизациями в неоспоримую реальность общественной жизни.

    В то же время современному человечеству следует смиренно внимать голосам различных культур, различных философских концепций, ибо эти голоса, возможно, смогут на основе богатого человеческого опыта обозначить новые пути жизни человека.

    Диалог не может быть простым. Еще сложнее подготовиться к тому, чтобы слушать другого человека и открыть свое сердце для восприятия того, что он говорит. Вера в диалог дает оптимизм и надежду, надежду на то, что мы сможем создать такой мир, добродетель которого будет заключаться в смирении и любви. Если диалог победит, победит человек, его культура. Мы должны верить в эту победу и надеяться на то, что сердца и души всех жителей планеты будут готовы услышать призыв Всевышнего к тому, чтобы слушать сказанное и следовать наилучшему из услышанного».

    «В мудрости Востока и Запада мы видим уже не враждебные, борющиеся силы, но полюса, между которыми раскачивается жизнь».

     

     

     

     

     

     

    ЗАКЛЮЧЕНИЕ

     

    Подводя итоги сравнения запада и востока как двух культурных и философских ареалов и, обобщая все выше сказанное, нужно отметить, что Запад и Восток – это две ветви человеческой культуры, две цивилизации, два образа жизни, два типа философских концепций Они далеки друг от друга во многих отношениях, как культурной жизни, так и в отношении материальных ценностей.

    Историческая концепция человеческого существования в его целостности должна включать в себя и будущее. Ибо отказа от будущего ведет к тому, что образ прошлого становится окончательно завершенным и, следовательно, неверным. Без осознания будущего вообще не может быть философского осознания истории.

    Однако будущее не может быть исследовано. Исследованию доступно лишь то, что обладает реальностью, т.е. то, что уже произошло. Именно в основе нашего мировоззрения всегда лежит осознание будущего.

    В основе нашего видения будущего должно быть научное проникновение в прошлое, а также непредубежденное постижение настоящего.

    Видение настоящего в такой же степени зависит от восприятия прошлого, как от прогнозирования будущего. Наши мыли о будущем влияют на то, как мы видим прошлое и настоящее.

    Прогнозирующее историческое мышление определяет наши действия.

    Вплоть до конца XIX века история была по существу историей Запада. Весь остальной мир оставался в сознании европейцев того времени колониально территорией второстепенного значения, предназанченный для того, чтобы быть добычей европейцев. Лишь непреднамеренно были уже тогда заложены основы для формирующееся в наши дни мировой истории, и заложены они были тем силами, которые стремились подчинить себе громадные пространства земного шара. Эти пространства уже внесли свой вклад в первую мировую войну. И лишь вторая мировая война потребовала участия всех, была действительно глобальной. С этого момента и начинается мировая история как единая история целого. С такой точки зрения вся предыдущая история представляет собой рядом разбросанных, независимых друг от друга попыток, множеством различных истоков человеческих возможностей. Сейчас происходит глобальное преобразование истории, глобальное переосмысление самых подходов к истории человеческого общества, человеческой цивилизации. Решающим является теперь следующее положение – нет ничего, что находилось вне сферы происходящих событий. Мир замкнулся. Земной шар стал единым. Обнаруживаются новые опасности и возможности. Все существенные проблемы стали мировыми проблемами, ситуация – ситуацией всего человечества.

    Бурно развивающийся Запад с его стремлением к новому, ломая и разрушая старое как уже отработанный продукт своей жизнедеятельности и неторопливый гармоничный Восток, с его стремлением к созерцанию развития мира, с его отношением к природе и ко всему естественному как к святому и неприятием всякого вмешательства в сущность развития жизни.

    Эти культуры и философские концепции очень различны, но с другой стороны они дополняя друг друга образуют общую мировую культуру, общемировую философскую концепцию, в которой мирно существуют различные ценности и менталитеты и гармонично связаны эти два культурных ареала – Восток и Запад.

        
     

     

    Список использованной литературы

     

    1. Алпатов Н.В. Всеобщая история искусств, М. 1974.
    2. Алексеев В.М. Восток–Запад. Исследования. Переводы. Публикации. М., 1988.
    3. Антология мировой философии. В 3-х тт. Т. 2. -М.: Мысль, 1969.
    4. Волков И.М. Законы вавилонского царя Хаммураби, М. 2000.
    5. Восток — Запад. Исследования. Переводы. Публикации. М, 1982.
    6. Восток — Запад. Исследования. Переводы. Публикации. М., 1985.
    7. Восток — Запад. Исследования. Переводы. Публикации. М., 1988.
    8. Восток — Запад. Исследования. Переводы. Публикации. М., 1989.
    9. Гессе Г. Восток – Запад. Исследования. Переводы. Публикации. М., 1989.
    10. Грант Нейл. Конфликты XX века. М., 1995.
    11. Григорьева Т. Дао и Логос. Встреча культур. М., 1992.
    12. Делокаров К. Мировоззренческие основания современной цивилизации и ее глобальный кризис // Общественные науки и современность. 2002. №2.
    13. Егоров В.С. Философия открытого мира. М., 2002.
    14. Запад и Восток. — Традиции и современность. М, 1993.
    15. Зотов А.Ф. Современная западная философия. М., 2001.
    16. Ольденбург С.Ф. Восток – Запад. Исследования. Переводы. Публикации. М., 1989.
    17. Основные проблемы философии / Под ред. В.И. Кириллина. М., 2004.
    18. Канке В.А. Философия М., Логос, 2002.
    19. Кара-Мурза С.Г. Наука и кризис цивилизации // Вопросы философии. 1990. №9.
    20. Корсунцев И.Г. Проблемы развития и будущее цивилизации. М., 1994.
    21. Кузнецов В.И. Древний Китай. М., 1997.
    22. Культурология: Учеб. пособие / Авт. коллектив Южакова Л. В. и др. Рязань, 1999.
    23. Культурология / Под ред. Багдасарьян Н.Г.М., 2004.
    24. Конрад Н.И. Запад и Восток, М., 1972.
    25. Культурология: Теория и история Культуры. М., 2002.
    26. Кэмпбелл Дж. Мифы, в которых нам жить. К., М., 2002
    27. Лось В.А Методологические аспекты глобалистики // Общественные науки и современность. 1988. №2.
    28. Моисеев Н. Нравственность и феномен эволюции: экологический императив и этика XX века // Общественные науки и современность. 1994. № 6.
    29. Назаретян А. Столкновение цивилизаций и конец истории // Общественные науки и современность. 1994. №6.
    30. Наука самосознания. Шри Шримад А.Ч. Бхактиведанта Свавми Прабхупада. М., 1991.
    31. Никольский М. Построение истории Древнего Востока // Вестник древней истории», 1964, N9.
    32. Пиотровский Б.Б. История и культура Урарту, Ереван, 1964.
    33. Пегов С., Пузаченко Ю. Природа и общество на пороге XXI века // Общественные науки и современность. 1994. №5.
    34. Петросян А.Э. Ключ к XXI веку: наука как основа грядущего жизнеустройства. М., 1995.
    35. Современный Энциклопедический словарь. М., 1997.
    36. Степин В.С., Горохов В.Г., Розов М.А. Философия науки и техники. М, 1995.
    37. Струве В.В. Хеттское общество как тип военного рабовладельческого общества // Известия ГАИМК. Вып. 129, М.-Л. 1954.
    38. Топоров В.Н. Восток– Запад. Исследования. Переводы. Публикации. М., 1988.
    39. Хантингтон С. Столкновение цивилизаций // Полис. 1994. №1.
    40. Удальцова З.В., Византийская культура, М., 1988.
    41. Уолш Р. Основания духовности М., 2000
    42. Чаадаев П.Я. Восток– Запад. Исследования. Переводы. Публикации. М., 1985.
    43. Чернышев А.Г. Древний Египет. М., 1996.
    44. Шпенглер О. Закат Европы: очерки морфологии мировой истории». М., 2003.
    45. Юнг К. Душа и миф. Шесть архетипов. К. М., 1997
    46. Ясюков М.И. Весы Немезиды. М., 1990.
<

Комментирование закрыто.

WordPress: 21.95MB | MySQL:120 | 1,718sec