ПРЕДМЕТ ЭТНОЛОГИИ

<

120314 2029 1 ПРЕДМЕТ ЭТНОЛОГИИ Важным фактором укрепления мира на Северном Кавказе необходимо признать межкультурную коммуникацию как совокупность специфических процессов взаимодействия людей, принадлежащих к разным культурам и языкам. На Северном Кавказе она имеет ряд отличительных черт, так как общение осуществляется между речевыми партнерами, принадлежащими к разным культурам в узком смысле, но одновременно коммуниканты не воспринимают «чужеродность» партнера, поскольку все принадлежат к одной общероссийской культуре в широком смысле. Изучая межкультурную коммуникацию, можно получить достоверные научные результаты о характере, природе проникновения и взаимодействия языков и культур, поскольку на Северном Кавказе имеют место реальные языковые контакты и реальное взаимодействие.

Межкультурная коммуникация, в первую очередь, посредством русского языка, языка межнационального общения, представляет собой мощная миротворческая сила, если умело организовать изучение языков и культур народов Северного Кавказа в образовательных учреждениях региона, которое способствует развитию и становлению многоязычной и поликультурной личности, воспитывает уважительное отношение к языкам и культурам своих ближайших соседей.

Для сохранения мира, дружбы, взаимопонимания, толерантности в нашем регионе важно овладеть языком и культурой народа, живущего по соседству, что называется на одной улице. Лучшие обычаи и традиции одного народа легко проникают в повседневную жизнь соседних народов, так как в поликультурной среде нельзя быть свободным от влияния других культур.

Примером тому могут служить русские, проживающие на Северном Кавказе, которые имеют известные отличительные черты в поведении и менталитете по сравнению с жителями русского Севера. Особенно ярко поведение и менталитетные черты проявляются в каждодневной жизни. Например, в застольях у южных русских обязательно должен быть избран руководитель стола — тамада, у них более горячие рукопожатия, как правило, сопровождаемые прикосновением левой руки к правой руке приветствуемого как знак уважения и почтения и др. Все эти поведенческие правила сформировались под влиянием культуры, традиций и обычаев народов Северного Кавказа.

Взаимодействие культур формируется таким образом, что имеют черты, общие для всех народов, проживающих в уникальном уголке Земли — Северном Кавказе.

Своеобразие каждой науки, как известно, определяется ее собственным предметом изучения и методами исследования этого предмета. С начала становления этнологии как науки и по настоящее время сквозной темой ее исследований является генезис этнических культур и межэтнических отношений. Первоначально на основании крайне ограниченной и разрозненной информации о ранних периодах существования человека ученые строили (и продолжают строить сейчас) обобщающие этнологические теории. И хотя их авторы претендовали (и претендуют) на точную реконструкцию исторической реальности, результаты построения не следует отождествлять с тем, «что было на самом деле». Чаще всего эти теоретические конструкции можно расценивать как концептуальные модели, которые в лучшем случае представляют собой упрощенные идеализированные схемы, служащие точкой отсчета для упорядочения эмпирического материала.

Сопоставление такого рода теоретических моделей позволяет сделать вывод, что исторически первым предметом этнологии как науки стали народы, уровень культурного развития которых был значительно ниже, чем у европейцев. Такой методологический подход в определении предмета этнологии был обусловлен тем, что к концу XIX в. в результате процессов модернизации практически все европейские народы сумели создать качественно новый тип цивилизации. В результате стремительного технического развития и уверенности в безграничности человеческого прогресса европейцы начали считать, что историческое место культурно отсталых народов должно быть не рядом с цивилизованными европейскими народами, а далеко позади них. Эти народы были для цивилизованных европейцев в некотором роде «живыми предками», заслуживающими изучения и подчинения своим интересам. Европейцы зафиксировали это различие между народами и их культурами в самом названии «отсталых» народов, обозначив их словом «primitive», что дословно можно перевести как «первые».

Новое название получило широкое распространение в быстро развивающейся этнологии, поскольку удачно вписывалось в новую систему классификации культур, основывающуюся на критерии достигнутого уровня технологического развития. Исходя из такой классификации, примитивные народы и их культуры стали главными объектами формирующейся этнологии. Об этом самым убедительным образом свидетельствуют работы основоположников этнологии XIX в. —Льюиса Генри Моргана («Древнее общество»), Эдуарда Тайлора («Первобытная культура»). Ранние работы основоположников немецкой этнологии Теодора Вайца и Адольфа Бастиана также посвящены описаниям не имевших прошлого «первобытных народов», которым противопоставлялись имевшие свою историю «культурные народы». К последним, естественно, относились народы Европы, творившие историю путем интенсивного покорения природы, в то время как примитивные народы были беспомощны перед окружающим их миром из-за своей лености, инертности, необузданности.

На рубеже столетия этнология становится университетской наукой, и ее начинают преподавать как учебную дисциплину. Благодаря этому обстоятельству в этнологию пришло новое поколение ученых-теоретиков, сменившее основоположников-практиков. В связи с этим в этнологии стали меняться представления о предмете науки. Прежде всего были подвергнуты критике идеи о разделении народов на примитивные (первобытные) и цивилизованные. По представлениям молодой генерации ученых, так называемые первобытные народы, как и европейские, имеют свою историю, не являются более ранней ступенью развития человечества и так же удалены от первобытности, как и мы. В определении их как первобытных верным является лишь то, что они в ходе своей истории сформировали иное отношение к окружающему миру.

Данная точка зрения была довольно убедительно выражена известным немецким этнологом Рихардом Турнвальдом, который, анализируя понятие «первобытный народ», писал: «Один фактор кажется особенно важным: это степень покорения природы с помощью инструментов, приспособлений, навыков и знаний. «Первобытными» лучше назвать такие племена, которые используют для добычи пищи и обустройства жизни лишь самые простые орудия труда и обладают скупыми знаниями об окружающем их мире».

Если исходить из критериев технической оснащенности и знания физических законов, то «первобытные народы», определенные Турнвальдом как «люди, покорившие природу», действительно, больше зависят от природы, чем современные индустриальные общества. Однако для последних также несомненно верно, что их независимость от природы обратилась сегодня в зависимость от техники, ставшей «второй натурой» современного человека. На основании этих рассуждении сторонники данной точки зрения предлагали сохранить в этнологии термин «первобытные народы», но понимать под ним те общества и культуры, которые сохранили социальную стабильность благодаря взвешенному, непотребительскому отношению к природе.

Другая часть ученых выступала против сохранения термина «первобытные народы», поскольку его употребление предполагало использование термина «культурные народы», а такое противопоставление придает первому понятию уничижительный смысл. Действительно, нет ни одного человеческого общества, которое бы не достигло хоть какого-то прогресса в культуре, даже если говорить о людях каменного века, создавших первые каменные орудия труда. В мире вообще не существует человека в его первозданном состоянии, как это представлялось ученым на рубеже XVIII-XIX вв. Каждый человек предстает перед нами как существо окультуренное, создающее культуру, и поэтому разговор о «бескультурных» и «культурных» народах бессмыслен. Речь может идти только о разных типах культур, изучение которых и должно стать основным предметом этнологии.

В связи с этим вместо термина «первобытные народы» разными учеными были предложены другие термины и понятия, которые, по их мнению, в большей степени соответствовали новой предметной области этнологии. В понятийный аппарат этнологии предлагались названия «архаические культуры», «доиндустриальные общества», «традиционные общества», «бесписьменные культуры», «племенной союз» и т.д. Каждое из этих понятий выражало соответствующие особенности этнических культур, поэтому все они сохранились в современной этнологии, но не заменили понятия «первобытные народы».

Исторические события и процессы XX в. привели ученых к убеждению, что любой народ имеет право на самостоятельную жизнь, на самобытную культуру, право быть равным в сообществе народов. Среди этнологов господствующим стало убеждение об отсутствии «отсталых» и «передовых» народов — все народы равноправны. Культуры народов могут быть оценены лишь функционально — по отношению к своей общности, т.е. с позиций того, насколько эффективно они упорядочивают, направляют, наполняют смыслом существование того или иного народа.

Данный принципиально новый методологический подход в последние десятилетия вновь заставил ученых обратиться к вопросу о предмете этнологии. Многочисленные диаспоры мигрантов и беженцев в Европе и Северной Америке, образовавшиеся в результате различного рода конфликтов, существенно изменили этнический состав многих развитых государств, так как привели к образованию устойчивых этнических меньшинств среди коренных этносов. Интеграционные процессы стран Западной Европы также порождают проблемы этнического характера. Из них наиболее актуальны сегодня совмещение типов поведения разных народов, взаимодействие и сосуществование различных типов культур, взаимная адаптация психологических особенностей в условиях устойчивых межкультурных контактов, развитие этнического сознания в нетрадиционных условиях, особенности экономического поведения представителей какого-либо этноса в другой хозяйственной культуре и т.д.

Новые исторические обстоятельства и общественные проблемы вновь значительно расширили предметную область этнологии. К традиционным этнологическим областям знания добавляются новые, что позволяет ученым выделять внутри этнологии относительно самостоятельные сферы и направления. Так, в западноевропейской этнологии четко оформились и успешно развиваются хозяйственная (экономическая) этнология, социальная этнология, правовая этнология, политическая этнология, религиозная этнология. Процесс дифференциации этнологических исследований еще далек от завершения, и в ближайшие два десятилетия следует ожидать появления новых направлений в этнологической науке.

Таким образом, предмет этнологии постоянно расширяется, что не дает возможности дать четкое определение этой науки. Поэтому в отечественной и зарубежной этнологии нет какого-то общепринятого определения этнологии, а существует довольно большое количество определений, основанных на различных методологических подходах, которые подчеркивают, по мнению их авторов, наиболее существенные черты этнологической науки.

Разные определения предмета исследования этнологии являются выражением частично различных постановок вопросов, а частично и различных теорий и конструкций. В совокупности все эти определения предмета, постановки проблем, объяснения, и описания составляют этнологию как науку в целом, даже когда отдельные исследовательские направления или отдельные ученые занимаются тем или иным аспектом этой науки.

В этой ситуации динамичных изменений предметного поля этнологии можно дать еще одно определение этнологии. Этнология — это наука, изучающая процессы формирования и развития различных этнических групп, их идентичность, формы их культурной самоорганизации, закономерности их коллективного поведения и взаимодействия, взаимосвязи личности и социальной среды.

Предметное поле современной этнологии очень широко, и различные его направления в той или иной степени пересекаются с близкими, родственными науками. Особенно это касается таких наук, как этнография, культурология, социология, психология, антропология, политология.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

2. ИСТОРИЧЕСКАЯ ЭТНОГРАФИЯ СЕВЕРНОГО КАВКАЗА: ЗАСЕЛЕНИЕ СЕВЕРНОГО КАВКАЗА КАЗАКАМИ

 

Первое появление русских на Кубани относится к концу XVII в. и связано с церковной реформой патриарха Никона. Преобразования в сфере религии осуществлялись в середине 50-х годов XVII в., их содержание сводилось к приведению в соответствие русских религиозных текстов обрядов с греческими образцами. Например, двуперстное крестное знамение было заменено троеперстным, имя Спасителя, ранее писавшееся «Исус», было переделано на «Иисус» и др. По сути своей реформы содействовали централизации церкви и укреплению влияния патриарха в государстве.

Реакция населения на преобразования Никона была неоднозначной. Православные, несогласные с нововведениями, стали считать самого патриарха и его единомышленников еретиками и отступниками. Особенно много недовольных было среди крестьян и посадских людей. Дело в том, что реформа церкви проводилась почти одновременно с реализацией норм «Соборного уложения» Алексея Михайловича (1649 г.), предусматривавших полное закрепощение крестьян. В сознании народа, таким образом, ухудшение условий жизни в определенной мере связывалось с отступлением самой церкви от истинного вероучения.

<

Однако государство выступило на стороне церковных реформаторов, и несогласные с преобразованиями приверженцы «старой веры» были названы «раскольниками». На старообрядцев обрушилась волна преследований, спасаясь от которых они были вынуждены бежать из Центральной России, находя пристанище на окраинах государства: на Севере, Урале, в Сибири. Большая группа староверов во главе со своими духовными наставниками обосновалась на Дону, построив там несколько городков. В то время донские земли административно не подчинялись Московскому государству и являлись прибежищем людей, в силу разных причин скрывавшихся от царского правительства (беглые крепостные, преступники и др.). Донские казаки принимали их у себя, причем существовало правило, гласившее, что «с Дону выдачи нет».

Тем не менее в течение 70 – 80-х годов XVII в. царское правительство неоднократно обращалось к Войску Донскому с требованием о выдаче инакомыслящих, и в 1688 г. эти требования были удовлетворены. Опасаясь расправы, в апреле этого года более тысячи староверов во главе с Львом Маныцким (Манацким) бежали на Северный Кавказ, поселившись на реке Куме и заручившись при этом покровительством кабардинского князя Месаусто. В 1689 г. раскольниками с Кумы был предпринят успешный набег на донские станицы.

В 1691 г. Будайский шамхал, владетель Северного Дагестана и Чечни, принял часть казаков с Кумы под свое покровительство, расселив их на реке Аграхань. Другая – небольшая – группа казаков (около 50 человек) во главе с Савелием Пахомовым еще до этого, в 1689 или в 1690 г., перебралась на Кубань.

Астраханские казаки неоднократно совершали нападения на донские городки, в большинстве своем упорно отказываясь возвращаться на Дон и давать присягу московскому правительству. Однако уже в 1691 – 1692 гг. партия Казакове Аграхани численностью около 150 человек ушла на Терек, чтобы покаяться перед царем.

В сентябре 1692 г. казаки с Аграхани переместились на запад, в направлении владений крымского хана. По дороге, на реке Сунже, они потерпели сокрушительное поражение от чеченского отряда, направленного шамхалом. Несмотря на разгром, от 100 до 200 казаков все же добрались до Кубани.

Через некоторое время казаки отправили посольство к крымскому хану, желая приобрести его покровительство и защиту от соседних племен. Хан принял делегацию и удовлетворил просьбу переселенцев. Казаки получили возможность основать свой городок «на острову меж Кубану реки и реки Лаба». Осенью 1693 г. поселенцами был построен небольшой деревянный острожек, причем в его возведении помогали казакам ногайцы, которых обязал к этому крымский хан. Казаки быстро приспособились к иноэтническому окружению: к моменту своего поселения на Кубани они уже имели опыт взаимодействия с народами Кавказа, накопившийся за время пребывания их на Аграхани. Атаманом первого Кубанского казачьего войска стал Савелий Пахомов. Кубанские казаки принимали активное участие в татарских набегах на Южную Россию.

После падения Азова в 1696 г. ситуация на Северо-Западном Кавказе заметно изменилась. Соседи казаков ногайцы стали склоняться к переходу в подданство Российского государства. Сами же казаки, опасаясь карательных походов со стороны России, были вынуждены просить хана переселить их в безопасное место, на что тот ответил отказом. Однако очень скоро опасность миновала, и жизнь кубанских казаков вернулась в спокойное русло.

Из дошедших до нас документов видно, что первые кубанские казаки обладали особым статусом, непосредственно подчиняясь крымскому хану, а не местным правителям. Этот статус реализовывался в предоставлении казакам налоговых льгот и благоприятствовании их хозяйственной деятельности.

Информация о внутреннем устройстве первого Кубанского казачьего войска довольно скудна. Известно, что атаманом (по крайней мере, до 1709 г.) оставался Савелий Пахомов, жили казаки в своем войсковом центре, городе Копыле (район современного Славянска-на-Кубани), занимались в основном набегами и рыбной ловлей. Должности атамана, есаула и других войсковых чинов были выборными.

Несмотря на то что в результате карательных экспедиций царских войск в земли Войска Донского в конце XVII в. многие городки старообрядцев были разрушены, полностью изжить раскол на Дону московскому правительству не удалось. В 1707 г. здесь вспыхнуло антифеодальное по своему характеру восстание под предводительством Кондратия Булавина, к которому примкнули многие приверженцы «старой веры». Восстание потерпело неудачу: уже в 1708 г. К. Булавин погиб, а основные силы повстанцев были разгромлены правительственными войсками. Однако донские казаки-старообрядцы (всего около двух тысяч человек) под началом Игната Некрасова, понимая, что окончательное поражение неизбежно, ушли на Кубань. Не последнюю роль в выборе мятежными донцами места для нового пристанища сыграло то обстоятельство, что крымские властители одобрительно относились к беглым казакам.

Сподвижники И. Некрасова обосновались на новых землях к концу 1708 –началу 1709 г. и, перейдя под покровительство крымского хана, слились с жившими там кубанскими казаками. С этого времени их стали называть некрасовцами или игнат-казаками.

Некрасовцы основали три укрепленных городка, располагавшихся на Таманском полуострове между Копылом и Темрюком: Блудиловский, Голубинскии и Чирянский. Присоединявшиеся к ним позднее выходцы из России поселялись в Ирле, Зальнике и других населенных пунктах в низовьях Кубани и на берегах Азовского моря. Основными занятиями некрасовцев в период их пребывания на Кубани были рыбная ловля, охота и коневодство. Крымский хан предоставил казакам внутреннюю автономию и освободил их от податей. Тем не менее, находясь под властью Крыма, некрасовцы не являлись полностью независимым сообществом и были обязаны доказывать верность своим покровителям на поле брани.

Озабоченное наличием на Кубани враждебных казаков, российское правительство поначалу пыталось вести переговоры с Оттоманской Портой о выдаче самого И. Некрасова и его сподвижников, однако турки отвергали подобные предложения, заявляя, что некрасовские казаки являются подданными султана. Очень скоро некрасовцы совместно с татарами начали совершать нападения на российскую территорию. После их набега на Саратов и Царицын в 1711 г. царские власти устроили карательный поход, в результате которого городки некрасовцев были сожжены войском П. Апраксина и Чаитержана. Однако это не остановило казаков. Лазутчики И. Некрасова проникали в южные регионы России, склоняя народ к вооруженным выступлениям и призывая бежать на Кубань.

Во многом благодаря этой агитации войско некрасовцев постоянно пополнялось за счет донских, терских и яицких казаков. Сами же соратники И. Некрасова крайне редко уходили с Кубани.

Во время русско-турецкой войны 1735 – 1739 гг. правительство Анны Иоанновны посылало против некрасовских казаков карательные отряды, одновременно пытаясь уговорить их вернуться на родину и обещая при этом прощение. В 1737 г. 150 некрасовцев совершили на донские станицы набег, сопровождавшийся значительными разрушениями. Царское правительство вновь отправило войска на Кубань, и многие городки казаков были уничтожены.

После русско-турецкой войны 1735 — 1739 гг. начался процесс распада казачьей общины некрасовцев, который был ускорен смертью в 1737 г. их предводителя И. Некрасова. Россия расширяла свое влияние, и кубанские казаки были вынуждены поменять место проживания. Одна их группа переместилась в 1740 — 1741 гг. за Кубань, другая — в Добруджу (Румыния), в устье Дуная. Казаки, поселившиеся в Румынии, впоследствии стали называться липованами.

Закубанская община некрасовцев продолжала пополняться беглыми с Терека и Дона. В 50-х годах XVIII в. российские власти пытались путем переговоров при посредстве кавказских владетелей возвратить игнат-казаков на Дон, однако последствий данная акция не имела. Не захотели некрасовцы воспользоваться и предложением Екатерины II, в 1762 г. призвавшей раскольников вернуться в Россию.

После присоединения Крыма и Правобережья Кубани к России царская администрация вновь предложила казакам возвратиться, суля помилование, однако новое место для поселения им было отведено на Волге. Некрасовцы не приняли эти условия, продолжив набеги на российскую территорию. Правительство Екатерины II и далее неоднократно пыталось путем переговоров склонить игнат-казаков к возвращению, однако они решили переселиться в Турцию.

Проживая на чужбине, некрасовские казаки представляли собой этноконфессиональную группу и сохраняли свою культуру, быт и традиции, основанные на так называемых «Заветах Игната», своеобразной «конституции» некрасовской общины, состоявшей из 170 статей.

Для того чтобы укрепить новую границу по реке Кубани и начать экономическое освоение присоединенных территорий, правительство Екатерины II решило в 1792 г. переселить на Правобережную Кубань Черноморское казачье войско, до этого занимавшее земли между Бугом и Днестром. В своих грамотах от 30 июня и 1 июля 1792 г. императрица даровала черноморцам кубанские земли и вменяла им в обязанность «бдение и пограничную стражу от набегов народов закубанских». Этими документами наряду с льготами, предоставляемыми казакам, предусматривалось ограничение традиционных казачьих свобод, подчинение их российской государственной системе. Казачье войско должно было управляться так же, как и все губернии страны. Более того, первоначально оно находилось в подчинении у таврического губернатора.

Переселение бывших запорожских казаков на Кубань осуществлялось несколькими партиями, морским путем и по суше. Вслед за «морскими» переселенцами два пехотных полка (многие казаки с семьями, а кто и без них) под началом войскового полковника Константина Кордов-ского перешли через Крым «сухим путем на сию землю» и, став при Старом Темрю-ке (ныне район станицы Голубицкой), учредили наблюдательный пост и устроили курени на зиму. Численность «морских» переселенцев составила 3247 человек, К. Кордовский привел с собой 600 черноморцев.

2 сентября 1792 г. вместе с войсковым правительством «принял путь» на Кубань отряд во главе с кошевым атаманом З.А. Чепегой. С ним двинулись обозы семейных казаков, три конных и два пеших пятисотенных полка. Эта часть переселенцев преодолела более длинный путь. Лишь в конце октября бывшие запорожцы подошли к реке Ее, северной границе дарованной им Екатериной П территории. На Ейскую косу прибыло 2075 человек. Расположившись на зимовку, казаки построили землянки и в бывшем ханском доме разбили походную церковь; в степи за 150 верст от стоянки выставили при речке Челбасы двухсотенную дежурную команду.

Остальные части Черноморского казачьего войска вместе с семьями, разделившись на две колонны, под руководством войскового судьи Антона Головатого и войскового полковника Юзбаши прибыли па Тамань приблизительно в конце мая -начале июня 1793 г.

Но массовые переселения черноморцев на этом не закончились. Кроме семейных казаков в Черноморию двигало множество одиночек — «сиромы» (в большей своей части это были бездомные и бесхозяйственные казаки). Общее количество переселенцев к весне 1795 г. составило 17 тысяч казаков и 8 тысяч женщин. В число это входили 30 процентов бывших запорожцев и 40 процентов служивших вместе с ними в последнюю русско-турецкую войну охотников из свободных людей, а остальные 30 процентов, не принадлежа ни к тем ни к другим, явились в Черноморию сами, не без содействия и попустительства со стороны войскового правительства, заинтересованного в привлечении как можно большего количества мужчин, способных носить оружие.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

3. ОБЫЧАИ И ТРАДИЦИИ НАРОДОВ СЕВЕРНОГО КАВКАЗА: брак и сватовство у адыгов

 

Адыгская свадьба стала иметь следующую структуру: сватовство, смотр дома, регистрация брака, поездка за калымом, привоз невесты, определение молодой в «чужом доме», ввод молодой в «большой дом», побег старухи, возвращение молодого в родной дом, малый повторный ввод невесты в «большой дом», танец столика, вторичный привод молодого, девичий стол, кружение чашки и др.

Адыгская свадьба была красива и поучительна тогда, когда с согласия заинтересованных сторон и лиц она проходила с соблюдением всех хабзэ. Она начиналась с взаимной любви молодых и заканчивалась одобрением этого высокого человеческого чувства старшими. Всё, что предпринималось на такой свадьбе, являлось гарантом создания крепкой, удачливой семьи, в которой царило бы согласие и росли счастливые дети.

Сватовство (лъыхъу). Лъыхъу – буквально означает «поиск». Прежде чем говорить о сватовстве, надо заметить, что все вышесказанные компоненты адыгской свадьбы, кроме лъыхъу, относятся к периоду, когда в семье стали главенствовать мужчины, то есть к так называемому патриархату. Однако лъыхъу, следует думать, имел место, видимо, и в те далёкие времена, когда род был материнским. Говоря иначе, поисками жениха занимались девушки, они решали. Какого молодого человека приводить в свой род. Родословие их детей шло по материнской линии. Это подтверждается примерами из древней истории многих народов.

Таким образом, лъыхъу стал компонентом адыгской традиционной свадьбы, и от девушек он, видимо, перешёл к парням, вернее к его фамилии. Если умыкание было никак не приемлемым хабзэ для адыгов, то большим проявлением адыгагъэ и намыс считалось, когда родные молодого человека, узнав о его избраннице, посылали к его родителям сватов. В нём участвовали только старшие роднящихся сторон через вторых лиц фамилии. Естественно, что все начиналось и исходило от молодых. Они знакомились на каких-то торжествах, узнавали друг друга, влюблялись, обменивались небольшими подарками. Пока парень не получал последнее, о женитьбе не могло быть и разговора. Да и после этого девушка не сразу давала своё согласие выйти замуж. Однако, спустя некоторое время, девушка как бы между прочим, вроде бы не придавая этому большого значения, говорила жениху, что он может прислать сватов к её родным. Что это означало, было ясно, и парень через друга или зятя извещал родителей о своём намерении и избраннице. Так начинались свадебные хлопоты.

Для адыгов никогда труда не стоило определить, что пришли сваты за их дочерью. Согласно хабзэ, войдя во двор и спешившись, они определяли лошадей у коновязи, но не направлялись ни в кунацкую, ни в дом, а становились где-нибудь под навесом или же в то место, где обычно рубят дрова. Кто-либо из хозяев, заметив их, естественно догадывался, что это не обычные гости, о чём сообщал старшим в доме.

Навстречу сватам выходил взрослый мужчина: брат девушки, её дядя или же сосед. Старший сватов, поздоровавшись с ним за руку, спрашивал о самочувствии, житье-бытье. Затем хозяин приглашал их в дом словом «фыкъеблагъэ» (добро пожаловать), на что без лишних комментариев сват отвечал, что они пришли, если род не возражает, с желанием быть гостями и родственниками. После этого вышедший встречать возвращается в дом известить о намерениях гостей.

Хозяева могли ответить: «Посоветуемся, наведайте в такой-то день», «Такой-то старший рода отсутствует» и т. д. При третьем визите, если сторона девушки принимала такое родство, гостей приглашали в дом и для них накрывали стол на скорую руку, не особенно хлопоча, то есть не далая никакого жертвоприношения, обязательного хабзэ ля гостей.

Осмотр дома (унаплъэ). Осмотреть дом старшие и родители девушки доверяли двум-трём мужчинам, которые пользовались уважением, отличались своей честностью и правдивостью. Не обязательно, чтобы они состояли в родстве с фамилией девушки. Смотрители не скрывали ни своих целей, ни намерений. Родители жениха были бы ради пригласить их и угостить. днако, поблагодарив хозяев, онОи скрупулёзно осматривали всё: дом снаружи и внутри, двор, хозяйственные постройки, огород, живность и пр. Более того, обращали внимание на то, как жирна их собака, сухожилисты волы, как к ним относятся соседи, каким авторитетом пользуются их старшие, какие манеры поведения у будущей свекрови, какие запасы у семьи, чьими снохами являются их дочери, насколько гладки ручки их вил, остры топоры и т. д.

Если после всего этого старший из смотрителей поворачивался и уходил со двора, молодой и его родные не могли рассчитывать на успех. Было ясно, что он скажет по возвращении: они вам не чета, вашей дочери они не смогут обеспечить сносную жизнь. Но если он, прощаясь, подавал руку хозяевам и говорил, что их уполномочили «посмотреть дом» такие-то и они могут у них ещё раз справиться о деле, довольная сторона жениха приглашала смотрителей в дом, накрывала стол.

Обычай «смотрины дома» главным образом действовал среди крестьян, свободных тхокотлов. К князям и уоркам посылать проверить, как они живут, не было никакой необходимости. Они это могли воспринять даже как оскорбление, потому что считали, что у них всегда будет на что содержать и чем ублажать свою невестку, лишь бы она была красива и воспитана по принципам адыгэ хабзэ.

Регистрация брака (нэчыхьытх). Как стало ясно, понятие «наках» в адыгский язык вошло из арабского и, соединившись с исконно адыгским словом «тхын» (писать), образовало термин «нэчыхьытх».

При оформлении регистрационного брака, кроме ефэнды и доверенных девушки и парня, присутствовали и свидетели. Все они должны были быть обязательно в шапках. Надо заметить, что вообще у мусульман брак заключали доверенный девушки и сам жених с благословения служителя культа. Они все сидели на полу. В этой связи следует думать, что другие свидетели на адыгской свадьбе и также то, что все они должны были быть в шапках и стоять при совершении обряда, являются реликтами традиционной адыгской свадьбы. Нэчыхьытх, как правило, происходил в доме родителей невесты, куда приезжали двое-трое мужчин со стороны жениха. Он не отличался особенной торжественностью. Не устраивались ни танцы, ни какое-либо другое веселье. Правда, после оформления брака накрывали стол, произносили тосты за счастливое породнение, за молодых.

Во время регистрации брака ефэнды осведомлялся у доверенных (уэчыл) молодых, не передумали ли они, согласны ли их подопечные стать мужем и женой. Когда доверенные (сначала девушки, а потом парня) подтверждали решение молодых, они, доверенные, в шапках (как и все остальные) становились друг против друга, протянув правые руки. Ладони их рук едва касались друг друга, однако при этом большие пальцы доверенных упирались как можно плотнее один в другой на одинаковом уровне. При таком положении нельзя было сгибать другие пальцы, обхватывая ими руку партнёра. За этим следил ефэнды, который в свою очередь обхватывал правой рукой большие пальцы доверенных сверху.

После этого ефэнды трижды произносил молитву, спрашивая каждый раз доверенных по очереди: «Отдаёшь?» или «Женишь?» Доверенные отвечали: «Отдал», «Женил». Затем духовный служитель снова читал молитву, которую заключал словом «аминь», и все присутствовавшие делали дыуа, воздев руки к Всевышнему. Представители жениха уплачивали ефэнды небольшую сумму за оформление брака. При этом регистрировавший брак ефэнды ни с кем не делил эту плату.

Во-первых, на адыгской регистрации не было ни невесты, ни жениха. Во-вторых, все присутствовавшие надевали шапки, что не обязательно для других мусульман. В-третьих, обряд совершали стоя, тогда как в арабских странах присутствующие сидят, и, в-четвёртых, мусульманская регистрация совершалась между женихом и доверенными девушки без посторонних свидетелей.

Таким, образом можно предположить, что, хотя нэчыхьытх стал проходить по мусульманским правилам, в нём сохранились и древние хабзэ. Однако, к сожалению, ни в письменных источниках, ни в сведениях информаторов не упоминается о том, как заключался брак по-адыгски.

Поездка за калымом (уасэIых). Итак, нэчыхьытх и уасэIых были самостоятельными обрядами. Первый совершался в доме родителей девушки, второй проходил у родных молодого человека. Ясно, что брак не мог быть оформлен без обоюдного согласования условий калыма. Но после заключения контракта между сторонами обговаривалась точная дата, когда родственники невесты смогут приехать за калымом, потому что в этот день весь скот семьи жениха не выгоняли на пастбище, а оставался в хлеву.

Привоз невесты (нысашэ). После оформления религиозного брака в доме родителей девушки и поездки за калымом то, что та или иная семья выдаёт свою дочь замуж, не составляло уже никакой тайны, и все с нетерпением ожидали, спрашивали и уточняли, когда же сторона жениха приедет за невестой. В этом нет никакого преувеличения. Жизнь в прошлом поистине была «для веселья мало оборудована», и свадьбы являлись желанными не только потому, что образовывались новые семьи, но и потому, что старикам на них можно развеяться, блеснуть своей мудростью, потанцевать, продемонстрировать свою красоту, привлекательность, ловкость, удаль и т. д.

Свадьба – это место, где можно на людей посмотреть и себя показать. Собственно, по-настоящему адыгская традиционная свадьба начиналась с нысашэ (поездки и привоза невесты). Это целый цикл обрядов, обычаев, ритуалов. Если не случалось несчастья, какого-то горя с той или иной стороны, обряд не откладывали. Обычно свадьбы (нысашэ) происходили в осенний период года, когда созвездие Вагоба находилось в кронах деревьев, т. е. Примерно спустя месяц после осеннего равноденствия. В это время, по народным приметам, устанавливалась сухая, прекрасная погода, было тепло, так что танцы, веселья и игры раздольно и с размахом устраивались под открыты небом. Немаловажным конечно же являлось завершение полевых работ. Изобилие, подросший молодняк воодушевляли людей.

За невестой отправляли в светлое время дня, с четверга на пятницу. Старший фамилии объявлял о торжестве родственникам, свойственникам, соседям, жителям села, своим друзьям заранее. Оно начиналось с «фызышэ ефэ» (застолье едущих за невестой). На него приглашались уважаемые мужчины не через кого-то, а с персональной просьбой от имени старшего. Приходили седобородые старики, но большинство составляли мужчины зрелых лет и молодые люди – отличные наездники, хорошо знающие хабзэ, надёжные во всех отношениях.

Всадники не просто сопровождали свадебный кортеж: им приходилось преодолевать различные препятствия и испытания, показывать свою ловкость и бесстрашие. Помимо всего, они должны хорошо стрелять «по летящей мишени», вести борьбу как с конными, так и с пешими, уметь петь песни и т. д. Словом, это было ответственно и опасно.

Так вот, если у отправляющихся за невестой – уважаемый тхамада, которого слушали все, если они помнили о том, как бы не нарушить хабзэ и не поставить в неловкое положение своего старшего и тех, кто остался дома, каждый старался вести себя подобающим образом. Как уже сказано, в фызышэ шу (всадники) брали не всякого. Это было и почётно, и ответственно. В то же время они должны были уметь шутить и понимать шутку, не забывая о своём достоинстве, не роняя его и не пасуя ни перед какими трудностями. Всё это, естественно, мобилизировало и дисциплинировало молодых людей, способствовало воспитанию смелых и ловких джигитов.

И этого мало. Сопровождающие свадебный кортеж должны уметь хорошо петь, не надеясь на других, быть готовыми ко всяким неожиданностям. Однако не любому дано одновременно и виртуозно танцевать, и мастерски развлекать компанию, и обладать красивым голосом. Всё это тоже учитывалось. А когда устраивались игры «конные и пешие», «унос шапки» и другие, тут уже никто не мог дать себе поблажку, струсить, отступить.

В тех случаях, когда свадебный кортеж переезжал через населённые пункты, всадники делились на две группы, одна из которых ехала за повозкой, другая – впереди. Такие предосторожности были вовсе не лишними. Жители этих сёл перегораживали улицы арбами, брёвнами, катками и т. д. Когда всадники расчищали дорога, на них налетали подростки и сельская молодёжь, выхватывая у верховых плётки, стремясь перерезать подпруги, стременные ремни и пр. Но самой заветной мечтой нападавших было сорвать с повозки красное покрывало. Большим позором для сопровождающих являлось, если они не смогли уберечь полотно. Более того, тогда они вынуждены были вернуться за новым покрывалом, потому что в открытую повозку им никто не отдаст свою дочь.

Помимо всего, женщины и девушки села выносили на улицу небольшие вещицы (кисеты, платочки), а также яйца и раскладывали по пути следования картежа. Всадники на всем скаку должны были их подобрать или разбить из ружей. Оставлять целыми яйца и неподобранные вещи на дороге не полагалось.

Трудность представлял въезд во двор родителей невесты. Всадников с кольями и дубинами встречали местные молодые люди и доставалось всем, кроме тхамады гостей, без разбора – животным и наездникам, а иных сбивали с лошадей. Но если кому-нибудь из всадников удавалось прорваться во двор, все успокаивались, и приехавших встречали по всем правилам гостеприимства.

Знающий хабзэ тхамада следил за тем, чтобы все обычаи были исполнены по порядку и своевременно. А в это «все» входило немало. После одного-двух тостов за столом, старший гостей давал указание своим молодым людям приступить к обязанностям, обговоренным ещё до приезда.

Завершив все формальности, молодые люди сообщали своему тхамаде, что невеста готова отправиться в путь. Тогда старший гостей брал почётное блюдо «полголовы», разламывал его по всем правилам этикета, раздавал кому что положено, говорил тост в честь этого хабзэ и породнившихся, желая всем счастья и здоровья. К этому моменту приносили горячую шурпу. Отведав её, гости вставали, чтобы поучаствовать в обряде вывода невесты из родительского дома.

Вывод невесты сопровождался красивой свадебной песней с замечательным припевом, которую исполняли мужчины. При выходе невесте не следует оглядываться, спотыкаться, порог надо переступать, не касаясь его, с правой ноги и т. д. Эти, казалось бы, малозначительные составляющие хабзэ были общеадыгскими, и им придавалось определённое значение для жизни молодой в новых условиях. Например, если учесть, что под порогом, как полагали адыги, могли иногда поселиться души умерших родных, то становится ясным, почему необходимо быть осторожным в таких случаях.

В повозку под непрекращающиеся песнопения садились слева от невесты гармонистка, а справа – девушка, которая приехала за новобрачной. Их в этот момент всадники плотно окружали, чтобы местные ребята не изорвали на них платья.

Сторона невесты вручала тхамаде всадников знамя (нып) красного цвета без какой-либо атрибутики. Оно символизировало девичью чистоту, невинность, воспитанность. Отныне её безопасность и честь в руках участников нысашэ со стороны жениха. Символом девственности являлся и красный материал на повозке, в которой повезут новобрачную.

Получив знамя, откупившись от стражей ворот, кортеж всё равно не выпускали на улицу. Местные ребята трижды пытались повозку с невестой развернуть во дворе против движения солнца (против часовой стрелки), а всадники оказывали сопротивление. Имелась дикая примета: если повозку удаётся развернуть, невеста будет верховенствовать в новой семье, и что самое нелепое – она переживёт своего мужа намного.

Когда от кортежа отставали местные и больше можно было не опасаться, всадники затягивали песню. Более шустрые опять же срывали шапки уже со своих товарищей, подбрасывали вверх, а другие, наезжая, стреляли по ним, разбивая их в клочья. Всадник, которому тхамада вручил знамя, пытался ускакать ото всех. Тому, кто его догнал, он без всякого сопротивления уступал знамя. Так испытывали резвость лошадей. Когда на пути встречался верховой или пеший, за ним устраивали погоню. Иногда встречным удавалось убежать, но чаще они быстро пробивались к повозке, где сидела невеста, и представлялись: «Я твой гость, милая невеста». Этого было достаточно, чтобы их дальше не трогали. Верховой мог присоединиться к кавалькаде, нет – так его отпускали с миром.

Адыгская свадьба так же включала в себя множество других обрядов и ритуалов, таких как: «Побег старухи», «Возвращение молодого», «Взаимные визиты» и т. д.

 

 

 

 

 

 

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

 

В данной работе было рассмотрено три вопроса: первый – предмет этнологии, второй –заселение Северного Кавказа казаками, третий – брак и сватовство у адыгов.

В первой главе было выяснено, что этнология – это наука, изучающая процессы формирования и развития различных этнических групп, их идентичность, формы их культурной самоорганизации, закономерности их коллективного поведения и взаимодействия, взаимосвязи личности и социальной среды. В свою очередь, предметное поле современной этнологии очень широко, и различные его направления в той или иной степени пересекаются с близкими, родственными науками, среди которых этнография, культурология, социология, психология, антропология, политология.

Рассматривая вопрос о заселении Северного Кавказа казаками было выяснено, что первое появление русских на Кубани относится к концу XVII в. и это было связано с церковной реформой патриарха Никона. Первые поселения казаков были на реке Аграхань, примерно в 1691 году. Второе переселение казаков связано с Игантом Некрасовым. Оно относится к первому десятилетию XVIII века. Но окончательно Северный Кавказ был заселен казаками примерно в конце XVIII – начале XIX века, когда Екатериной II было принято решение о перселении сюда Черноморского казачьего войска.

В третьей главе рассмотрены обычаи адыгов по проведению сватовства и свадьбы. Адыгская свадьба имеет особую свою структуру: сватовство, смотр дома, регистрация, поездка за калымом, привоз невесты, определение молодой в «чужом доме», ввод молодой в «большой дом», побег старухи, возвращение молодого в родной дом, малый повторный ввод невесты в «большой дом», танец столика, вторичный привод молодого, девичий стол, кружение чашки и др.

В рамках данной работы не было возможности полностью описать весь свадебный традиционный обряд. Поэтому рассмотрены самые основные элементы этого одного из древних обычаев нашего соседского народа.

 

 

 

 

 

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

 

  1. Бгажиноков Б. Х. Мир культуры // Эльбрус, Нальчик, 1990.
  2. Брамлей Ю.В. Очерки теории этноса. М., 1983.
  3. История Кубани: с древнейших времен до конца ХХ века / Рук. В.Е. Щетнев. – Краснодар, 2004.
  4. Емельянов Ю.Н. Основы культурной антропологии. СПб., 1994.
  5. Лурье С.В. Историческая этнология. М., 1997
  6. Мафедзев С. Х. Адыги. Обычаи, традиции (Адыгэ хабзэ) // Эль – фа, Нальчик, 2000.
  7. Мамхегова Р. Очерки об адыгском этикете // Эльбрус, Нальчик, 19932.
  8. Мафедзев С. Х. Обряды и обрядовые игры адыгов. Нальчик, 1979.
  9. Тавыдов А.Т. Этнология. СПб., 2002.
  10. Садохин А.П. Этнология. М., 2001.

     


     

<

Комментирование закрыто.

WordPress: 24.55MB | MySQL:120 | 1,468sec